Мишпоха №20    Михаил Герчик * Mikhail Gerchik / Еврейская Атлантида * jewish altantida

Еврейская Атлантида


Михаил Герчик



Обложка книги

Григорий Релес с женой Полиной. Витебск, 1990  г. Фото А. Шульмана.

Всесоюзное совещание еврейских писателей. Москва, 5 августа, 1934 г.

МИШПОХА №20

Размышления над книгой Г. Релеса

Я прочел эту книгу залпом, не отрываясь, как когда-то в юности читал детективные романы. А между тем в ней нет ни лихо закрученного сюжета, ни опасных погонь, ни изобретательных сыщиков, ни леденящих кровь убийств. Хотя вру. Убийства в ней есть, и есть жертвы, десятки невинных жертв, и есть палачи. Некоторые из них даже названы поименно, вроде лейтенанта Шенкмана из отдела безопасности НКВД. Того самого Шенкмана, который 11 сентября 1937 года издал распоряжение № 3029 с указанием уполномоченному Пуховичского отдела НКВД арестовать еврейского писателя и поэта Изи Харика и доставить из Дома творчества писателей, где он в ту пору работал, в Минск. Следствие по его делу вел сержант Иван Кунцевич. В первый день Харик, как водится, отрицал все чудовищные обвинения, которые ему предъявили. Он был не только талантливым поэтом, редактором еврейского литературного журнала “Штерн”, председателем еврейской секции Союза писателей, но и членом ЦК компартии Белоруссии, кажется, последним членом ЦК – евреем (не считая сталинского лизоблюда Кагановича, но это уже и ЦК иной, и иная, как говорится, опера), и надеялся, как тогда надеялись многие, что произошла досадная ошибка, что вот-вот все разъяснится и его отпустят домой. Наши органы невиновных не сажают... Святая простота... Когда Кунцевич и Шенкман швырнули его на пол и принялись полосовать нагайками, пока он не потерял сознания, Харик понял, что любое сопротивление бесполезно. Не выдержав пыток, он не только признался в своей “контрреволюционной деятельности”, но и назвал всех “участников троцкистского подполья”, хотя понимал, а может, растоптанный морально и физически, уже и не понимал, что тем самым подписывает им смертный приговор. Судить об этом может только тот, кто сам прошел через искусные руки сталинских палачей и не сломался; из истории мы знаем, что таких мужественных героев было очень и очень мало. В советских застенках умели выбивать признания, тем более, что, согласно доктрине Вышинского, признание объявлялось “царицей доказательств”. Затем уже сломленный Харик “признавался” во всех нелепостях, которые придумывали его палачи. А когда его, избитого, окровавленного, потерявшего человеческий облик, после допросов надзиратели приволакивали в камеру, днем и ночью бился головой о стену и кричал: “Фар вос?! Фар вос?!” – “За что?”.

Этот горестный вопль, кажется, сопровождает всю историю еврейского народа. Его повторяли наши далекие предки, когда их жгли на кострах инквизиции; когда убивали во время чудовищных погромов черносотенцы, когда фашисты расстреливали в Бабьем Яру и минской Яме, когда гнали, как скот на убой, в Освенцим и Майданек... “Фар вос?!” – с недоуменным ужасом кричали они. Ведь они не сделали ничего плохого, не совершили никаких преступлений, за что же их обрекают на смерть?

И Кунцевича, и Шенкмана, да и самого Бермана, их кровавого начальника, впоследствии расстреляли, как врагов трудового народа, но почему-то радости, сознания, что восторжествовало правосудие, что безвинный поэт и многие его казненные друзья были отомщены, это не приносит. Потому что никакое это не было правосудие, просто пауки в одной банке пожирали друг друга. А жуткое “За что?!” поэта, который всей силой своего таланта преданно служил подлому режиму, не осознавая его бесчеловечной, звериной сущности, и сегодня, семьдесят лет спустя, звучит в моей душе, вызывая глубокую физическую боль, заглушить которую не в силах даже время.

Книга, которую я прочел с таким огромным интересом, называется “Еврейские советские писатели Белоруссии”. Ее автор – “последний из могикан”, создававших литературу на идише, Григорий Львович Релес. К глубокому сожалению, он не дожил до выхода этой книги на русском языке, при его жизни ее издали только на идише. И не в Беларуси, а в Литве, в Вильнюсе. А ведь он вообще не надеялся увидеть ее напечатанной, хотя работал над ней всю жизнь. Писал, как мы говорим, в стол: литераторы знают, как это безумно трудно. Тем выше его подвиг: вот уж и вправду рукописи не горят.

Эта книга – его завещание нам. Чтобы помнили. Горький реквием по унесенным студеным ветром эпохи.

Автор прекрасного предисловия Алла Левина права: книгу не хочется анализировать. Не хочется говорить о том, что какие-то очерки написаны сильнее, интереснее, подробнее, а какие-то напоминают краткие справки из энциклопедии. Все как в жизни: о своих близких друзьях, об учителях, которые ввели молодого паренька из глухого местечка Чашники в большую литературу, он пишет подробно, обстоятельно, о просто знакомых по общему литературному цеху – сдержанно, чтобы не подменить правду вымыслом. Сын своего проклятого времени, он кое о чем умалчивает, и у кого повернется язык укорять его за это! Спасибо за то, что есть.

С любовью и уважением Релес пишет о своем друге Хаиме Мальтинском. Я знал их обоих. С Релесом мы часто встречались в Союзе, он рассказывал о своих школьных повестях, которые никак не мог пристроить в издательство, о новых стихах; с Мальтинским мы как-то почти месяц пробыли в Королищевичах, в Доме творчества писателей. После обеда потихоньку бродили по дорожкам – ему было трудно ходить на костылях, он часто останавливался, смотрел на небо, на сосны, вполголоса читал свои стихи. Я слышал только их мелодию, смысл доходил трудно, а в прозаическом пересказе терялась их строгая и сдержанная красота, глубокая философичность. Нужен был искрометный талант Рыгора Бородулина, чтобы они зазвучали для меня в полную силу. На всю жизнь я запомнил переведенное на русский Александром Дракохрустом стихотворение о камне, который лежит на сердце у космонавта, когда он там, в невесомости, думает о своей старенькой матери. Стал ли он легче, этот камень, или, вопреки всем законам физики, сохранил свою земную тяжесть? Так о космонавтах, о космосе еще никто не писал.

Хаим издевался надо мной: “Какой же ты еврей, сукин сын!” Я молча соглашался – такой вот еврей...

Мальтинского исключали из Союза писателей дважды. В первый раз, как рассказывает в своей книге Григорий Львович, по случаю совершенно анекдотичному – за то, что в одном из своих стихотворений он с иронией назвал “дядюшкой” жившего за границей литератора Когана, который считался противником марксизма-ленинизма. Один дотошный критик потребовал на писательском собрании от Мальтинского объяснений: что, дескать, за родственник у него объявился за границей и почему он раньше об этом молчал? А если Коган не родственник, то как он смеет называть политического врага “дядюшкой”? Сегодня мы, посмеявшись, посоветовали бы этому критику немедленно обратиться к психиатру, но в годы большого террора было не до шуток. Лютый страх, всеобщая подозрительность, поиски врагов, которые могли скрываться за всяким невинным словом, усердно насаждаемые большевиками, уже начали пускать свои ядовитые корни в умы и души людей, – и Мальтинского исключили из Союза, выгнали из комсомола, а заодно и из редакции, где он работал. Редкий по тем временам случай: вскоре поняли, что дело и впрямь не стоит выеденного яйца, и Хаима восстановили. А ведь могли запросто и под расстрел подвести.

О втором случае Релес не рассказывает, хотя не знать о нем не мог. Когда Мальтинский дал согласие своим детям на выезд в Израиль, КГБ посоветовал руководству Союза “принять меры”. Было открытое партийное собрание, вроде тех судилищ, которые устраивали над Пастернаком и Солженицыным. Только, как говорится, труба пониже и дым пожиже, а так – один к одному. Судили уже старого больного человека, который добровольцем ушел на фронт, был политруком роты, ежедневно рискуя жизнью, дошел до Берлина, потерял в бою ногу, а в Минском гетто – жену и сына, отстрадал долгие годы в сталинских лагерях, не более и не менее, как за “попытку продать США... Биробиджан” – ни одному идиоту, обвинявшему его и группу партийных и советских работников придуманной, словно в издевку, Сталиным так называемой еврейской автономной области, даже в голову не пришло, на кой черт Америке этот дикий комариный край и как вообще можно было практически осуществить такую сделку да еще получить за нее деньги! Аппаратчиков, разумеется, тут же расстреляли, а жалкому редактору издательства, бог весть как затесавшемуся в номенклатурные ряды, как ветерану и инвалиду войны сохранили жизнь и отправили мотать срок в сибирские лагеря: там подохнет.

Вот его-то, чудом выжившего, прошедшего через все муки ада, заклеймили как сиониста и предателя, исключили из партии и из Союза писателей во второй, и уже в последний раз. И ни у кого из людей, считавших себя совестью нации, не нашлось смелости, чтобы вступиться за него. Далеко не все лезли на трибуну – топтать и унижать, для этого дела имелись свои цепные псы, многие сидели, опустив головы, кое-кто в знак протеста просто вышел из зала – но не вступился никто. Как же глубоко, в подкорке, в спинном мозгу укоренился в нас страх – понять это смогут только люди моего поколения и те, кто постарше; слава богу, молодые, вдохнувшие воз­духа свободы, уже нас не поймут.

Ничего не попишешь. Как сказал поэт: “Времена не выбирают, в них живут и умирают...”. Нам выпало жить в то время и нести в своих душах тяжкий груз его преступлений (хотя кое-кто больше кричит о победах; мне лично ни говорить, ни думать о них не хочется, хотя смешно было бы их полностью отрицать).

На фоне этой всеобщей трусости как-то совсем иначе смотрится фигура Петруся Бровки. Нет, спаси бог, он не был борцом с системой, он был верным слугой партии, он безропотно выполнял самые грязные ее поручения, но, по свидетельству Релеса, да и многих других, это не мешало ему оставаться порядочным человеком. Когда началась бесовская вакханалия конца сороковых, с поиском и обличением “безродных космополитов”, у которых сплошь были еврейские фамилии, с раскрытием псевдонимов и прочей гадостью, он вызвал Григория Львовича и сказал: “Ты же видишь, какая ситуация сложилась вокруг еврейских писателей. Печататься вам негде. Зачем тебе в это тревожное время числится еврейским литератором? Мы тебя исключим за пассивность, чтобы над тобой не висел дамоклов меч”. К тому времени Моисей Мотелевич Чаусский уже выгнал своего коллегу из “Вожыка”, где тот работал (очень уж самому хотелось уцелеть в своем кресле редактора! Не уцелел, конечно), и Релес с трудом пристроился в типографской корректорской на 60 рублей в месяц!

Он понимал Бровку. Конечно, исключение из Союза от возможных репрессий не спасало, но все-таки корректор – куда менее заметная фигура, чем писатель. А вдруг да пронесет... Но когда дрожащими руками достал свой писательский билет, Петрусь Устинович ответил:

– Спрячь и сохрани. Будем надеяться, что он тебе еще пригодится. Не может быть, чтобы это безумие длилось годами. Перемелется...

Оцените это слово в устах первого секретаря Союза – “безумие”!

Что ж, он был прав – в самом деле, перемололось... Но чего это стоило человеку, сунутому головой в жернова кровавой мельницы, никого не интересовало.

Советская власть не всегда была для евреев злобной и бессердечной мачехой, положившей государственный антисемитизм в основу своей национальной политики. Анекдот о том, что дружба народов – это когда русские, украинцы, белорусы и прочие, объединившись, бьют жидов, родился где-то в начале пятидесятых. А двадцатые и начало тридцатых годов прошлого века ознаменовались тем, что можно смело назвать еврейским Ренессансом в Белоруссии: подлинным небывалым расцветом образования, литературы и искусства. Кстати, именно те годы пришлись и на расцвет белорусской культуры.

Как свидетельствует Релес, к середине тридцатых в Белоруссии работало свыше 500 еврейских школ, десятки детских садов, профтехшкол и рабфаков. Кадры для них готовили отделения при университете, пединституте и учительском институте, в минском и витебском педагогических техникумах. Белорусский государственный еврейский театр по праву считался одним из лучших в Союзе. А еще был передвижной театр и хоровой коллектив. С концертами выступали певцы и певицы. На еврейском языке выходили три газеты: для детей, для молодежи и для взрослых читателей и ежемесячный литературный журнал “Штерн” – “Знамя”. В еврейской секции, созданной при Союзе писателей, состояло около пятидесяти литераторов. Каждый год только в Минске на еврейском языке издавалось свыше двадцати книг, выходили научные сборники, печатались учебники и учебные пособия. А ведь для этого нужно было создать свою полиграфию, отлить литеры, подготовить верстальщиков, метранпажей, корректоров…

Сегодня все это кажется сказкой, в которую тяжело поверить. Прожив целую жизнь, я, например, ничего об этом не знал. Нет, о каких-то писателях я слышал, и о журнале тоже, но о школах, где на еврейском преподавали не только язык и литературу, но и арифметику с алгеброй, и физику с химией, и историю с географией...

После войны группа выживших, уцелевших писателей – Герш Каменецкий, Гирш Смоляр, Айзик Платнер – обратилась к первому секретарю ЦК компартии Белоруссии П. К. Пономаренко с просьбой открыть в республике еврейские школы и поспособствовать оживлению еврейской культуры. Казалось, жертвы, принесенные нашим народом на алтарь Победы, миллионы невинно загубленных фашистами евреев дают им на это моральное право. Но Пономаренко дал понять просителям, что от их просьбы попахивает “бундизмом” и сионизмом и посоветовал не тревожить больше подобными предложениями высокое начальство. Бедные писатели не знали, что это именно Пономаренко своим приказом запретил принимать в партизанские отряды убежавших из гетто евреев без оружия, не дав им шанса это оружие добыть в бою; что на его совести многие десятки загубленных душ, о чем ему напомнили массовые демонстрации, когда он стал послом в одной из европейских стран. Именно этот подлый приказ привел к созданию нескольких чисто еврейских партизанских отрядов, в которые вскоре влились люди разных национальностей. Евреи борцов с фашизмом на своих и чужих не делили.

– Никто нам не поможет, – сказал Каменецкий. – Мало того, судя по всему, надо ожидать худших времен.

И очень скоро они настали...

Вы случайно не знаете, кому принадлежат эти слова: “Антисемитизм, как крайняя форма расового шовинизма, является наиболее опасным пережитком каннибализма?”. Попробуйте угадать с трех раз. Впрочем, не гадайте, не стоит. Они принадлежат самому главному каннибалу, а так же величайшему гению всех времен и народов И. В. Сталину. Макиавелли и Геббельс рядом с ним кажутся просто жалкими щенками.

Как, от кого мы бы узнали обо всем этом, если бы Релес не написал свою книгу! Кто еще рассказал бы нам о трагической судьбе Герша Каменецкого, узника ГУЛАГа, умиравшего, выхаркивая легкие, в жутком одиночестве в туберкулезном диспансере и мечтавшего перед смертью увидеть аистов, прилетевших из теплых стран... О блестящей поэтессе Саре Каган, погибшей с мужем и сыном в Минском гетто... О бежавшем из Польши в поисках новой родины Мойше Кульбаке, расстрелянном в мрачных застенках НКВД... О целой еврейской Атлантиде, которую поглотила черная дыра забвения...

Большевики не расстреливали евреев из пулеметов. Не травили газом, не закапывали живьем в землю, как это делали нацисты. В сталинских лагерях евреев было не больше, чем представителей других народов СССР. И отнюдь не больше еврейских фамилий числится в скорбном мартирологе казненных. В отличие от фашистов, большевики решали “еврейский вопрос” куда более хитроумно. Они уничтожали не столько людей, сколько язык, культуру, литературу и искусство, совершенно справедливо полагая, что без исторической памяти, без культуры, без литературы, без корней, питающих народную душу, люди станут просто быдлом, ассимилируются, растворятся, потеряют свою национальную сущность. Так оно и случилось. И не рухни “империя зла”, построенная на лжи, на жестокости, на презрении к человеку, никогда бы не вышла книга Релеса, никогда не вернулись бы к нам из пучины забвения поэты и писатели, составляющие нашу национальную гордость.

Я вглядываюсь в умные, добрые, одухотворенные лица людей, чьи портреты украшают обложку этой книги. Я читаю их имена и фамилии, не искаженные в угоду даже не русской орфоэпии, а махровому антисемитизму, стремлению раствориться в общем муравейнике, по возможности, стать похожим на всех. Вот они, эти имена: Изи Харик, Арон Юдельсон, Цодек Долгопольский, Эли Каган, Мотя Дегтярь, Айзик Платнер, Зяма Телесин, Рахиль Баумволь... Всего двадцать восемь портретов, двадцать восемь ранее, до книги Релеса, почти незнакомых мне еврейских писателей и поэтов. Я не читал их книг на идише, потому что не знаю не только грамоты, но и родного разговорного языка. Манкурт – именно манкуртов из нас и формировала советская пропаганда; горько думать об этом на пороге вечности. Кое-что мне довелось прочесть на белорусском благодаря прекрасным переводам Рыгора Бородулина, Анатоля Велюгина и других наших замечательных поэтов, что-то на русском, в переводах Хелемского, Гребнева, Козловского, Дракохруста, Симановича... И несмотря на это, на крайнее невежество мое, я ощущаю неразрывную кровную родственную связь с ними. Это я-то, Герчик Моисей Беньяминович, который в свое время выписывал доверенности на имя Герчика Михаила Наумовича или на кого-то из своих друзей, чтобы получить прибывший из какой-нибудь Тмутаракани, где издали твою книгу, перепечатали в детской газете рассказ или повесть, причитающийся тебе гонорар. Выписать и заверить у редактора доверенность было куда проще, чем убеждать недоверчивых почтовых работников, что Михаил Наумович и Моисей Беньяминович – в сущности одно и то же.

Чрезвычайно интересно и ценно “Приложение” к книге. В нем Г. Релес вспоминает о замечательных художниках Иегуде Пэне – учителе Марка Шагала, и Лейзере Ране, о талантливой актрисе Юдифь Арончик, о родине Менделе Мойхер-Сфорима – местечке Копыль. Полны светлого юмора и скрытой печали “Путевые заметки” автора, его мудрые устные рассказы. В завершение читатели смогут прочесть большой очерк Аркадия Шульмана о трудной судьбе писателя и поэта и подборку его стихов в переводах Натэллы Горской. Отдельные стихи переведены Аллой Левиной и Яковом Басиным. Прекрасны переводы Давида Симановича и Марка Лисянского, пред­ставленные в очерке о Г. Релесе.

Книга “Еврейские советские писатели Белоруссии” возвращает нам нашу историю, которую так и не удалось растоптать антисемитам всех мастей и оттенков, восстанавливает жестоко прерванную связь времен. И за эту восстановившуюся связь я вечно буду благодарен замечательному поэту и писателю Гиршу Львовичу Релесу. А еще – Фаине Злотиной, библиотекарю “Хэсэда”, разработавшей идею этой книги и приложившей много сил и энергии, чтобы она увидела свет. Переводчикам Михаилу Аккерману и Семену Лиокумовичу, и особенно редактору Виктору Лясковскому, который безвозмездно, подвижнически, иначе и не скажешь, с любовью и высоким профессиональным мастерством отредактировал подстрочники (старый опытный редактор, я отметил всего два-три неудачных места, которые в сущности ничего не меняют), снабдил книгу справочным аппаратом, подробным именным указателем, который подготовила Марина Мавзон, придав тем самым изданию научную достоверность и интерес. Это они, скромные и добрые люди, подарили тысячам и тысячам таких же, не знающих родного языка бедолаг, как я, Память.

И еще об одном мне хочется сказать: о замечательных фотографиях, подлинном украшении этой книги. Есть у них общее название, от которого веет глубокой тоской по невозвратному: “Еврейские адреса Белоруссии: все в прошлом...”. Хоральная синагога, женское еврейское училище, еврейский район Волковыска, гостиный ряд в Гродно, Торговые ряды в Бобруйске... Господи, я же узнал их, они уцелели после войны. Под одной крышей теснились всевозможные лавочки, мастерские, парикмахерские, чайные... А вон там, возле прохода на рынок, сидел на коляске безногий инвалид с гармошкой и пел сиплым пропитым голосом: “Я помню тот Ванинский порт, и дым парохода угрюмый, как шли мы толпою на борт, в холодные мрачные трюмы...”. Как часто я вспоминал его, когда журналистская судьба забросила меня в порт Ванино – перевалочную базу зеков, направлявшихся на Колыму... И прогимназию Лазаревой узнал – там после войны размещался ДОСААФ.

Еще одна встреча с юностью, которую мне подарила эта книга...

Прочтите ее. Залпом, а потом – еще раз, медленно, вдумчиво, пропуская через сердце каждое слово, как это сделал я. И навсегда канувшая в Лету еврейская Атлантида всплывет из небытия перед вашим мысленным взором, и печаль ваша по ушедшим будет светла, как слеза ребенка.

Михаил Герчик

 


Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n20/2032.htm on line 519

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n20/2032.htm on line 519

© Мишпоха-А. 1995-2011 г. Историко-публицистический журнал.

Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n20/20a32.php on line 48

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n20/20a32.php on line 48