Мишпоха №20    Михаил Садовский * Mikhail Sadovsky / Зяма * Zyama

Зяма


Михаил Садовский

Михаил Садовский - член Союза писателей и Союза театральных деятелей России, союзов и клубов писателей других стран. Широко известно его творчество для детей: книги стихов и прозы, пьесы для театра, песни, хоры, мюзиклы, оперы, написанные на его стихи и либретто многими выдающимися композиторами. После падения советской власти и ликвидации коммунистической цензуры стала возможной публикация его произведений для взрослых на родине. Вышли в свет книги стихов писателя 'Завтрашнее солнце' (1992), 'Бобе Лее' (1993), 'Доверие' (1998), 'Унисоны' (2001), роман 'Под часами' (2003). Михаил Садовский широко печатается в периодике разных стран мира. В ноябре 2004 года в США появилась в продаже книга его рассказов в переводе на английский 'Stepping into the blue', в декабре того же года писатель стал лауреатом Всероссийского конкурса на лучшую книгу о животных для детей, организованного издательством 'ОЛМА-ПРЕСС' совместно с Союзом писателей Москвы и Российским отделением Международного совета по детской литературе в России за повесть 'Бяша'. В январе 2005 года вышла стихотворная книга для детей 'Дорожная азбука' В Америке в октябре 2006 года вышла в свет книга прозы в переводе на английский 'Those were the years'. На Украине в октябре 2006 года Михаилу Садовскому присуждена премия имени Адама Мицкевича за рассказы и повесть, опубликованные в литературном журнале 'Ave'.



Михаил Садовский

Зиновий Львович Компанеец

МИШПОХА №20

Вопрос не из простых терзает меня долгие годы: что же такое судьба? Извилистая дорога жизни, и по ней можно предсказать, куда дальше потянет кривая? Заранее начертанная линия некоей высшей силой, и можно научиться понимать, куда надо идти? Может быть, собственное творение сквозь тернии, несмотря ни на какие обстоятельства, путь, который держишь благодаря собственной воле по приказам своего же разума?.. Наверняка, каждый ответит по-своему, но думаю, что эпоха, вне зависимости от личности, всегда над желаниями, стремлениями и эгоистичными выводами каждого. Она обобщает наши жизни, стягивает в пучок их линии, получается жгут, из которого вырваться единице трудно, а усредненной единице – невозможно… Разве что в лучший из миров, где тоже, если есть существование, своя судьба и свои эпохи…

Но оглядываюсь назад и чувствую некую запрограммированность своего пути, и, уже надоевшая частым упоминанием, спираль повторения событий у меня в судьбе проявляется географически совершенно явственно...

Если вы пойдете со мной по Тверской вверх от Красной площади по правой стороне улицы и, не доходя Лесной, мы свернем в один из переулков, ну, хоть Александра Невского, пересечем 2-ю Тверскую Ямскую, – окажемся на тихом пятачке, заросшем деревьями… Особо хорошо тут в пору бабьего лета… Пройти по дорожкам, укатанным красно-кирпичной крошкой, пошуршать листьями, посторониться, пропуская малыша на велосипеде, надувшего шаром розовые щеки и издающего “би-би-бип”! Глядя на него, так легко перенестись назад на целую жизнь! Это Миусы – моя родина! Здесь я сделал свои первые в жизни шаги, первый раз катался на двухколесном велосипеде (трехколесный по малости тогдашней не помню), сюда я вернулся после войны из краткой и вынужденной после 20 октября 1941 года эвакуации, когда город объявили на осадном положении. Здесь я пошел в первый класс 128 школы и “отдыхивался” – каждый день после третьего урока учительница Лидия Николаевна Лебедева отправляла меня на воздух, так как силенок из-за недоедания и недосыпания у меня на большее не хватало… Мы жили неподалеку, на любимой 2-й Тверской Ямской, в ванной комнате своей довоенной квартиры, которую захватил нагло и незаконно полковник Генштаба, и в одной из комнат которой сделал продовольственный склад…

Через много лет сюда, на Миусы, в Дом Союза композиторов на постоянный семинар молодых композиторов, который вел Глеб Сидельников, меня привела Алла Бабинцева. Она написала на мои стихи две песни… Первые, записанные на Всесоюзном радио… А, напротив, в “Политиздате”, в отрывном календаре появились мои стихи…

Круги, круги, витки спирали… С годами сквер стал меньше… Памятник и Дом пионеров (так тогда он назывался) откусили часть площади и замкнули пространство…

Сквер стал камернее, тише, незаметнее и, может быть, уютнее…

Вот мы и пришли. Теперь постоим у подъезда рядом с мемориальной доской в память Рейнгольда Морицевича Глиэра. Он здесь жил. Это тот самый Дом композиторов… Здесь же была квартира Зиновия Львовича Компанейца, к которому Судьба привела меня… В каком году? Каким образом я с ним познакомился?.. Точно, что не позже середины шестидесятых прошлого XX века!..

В Советском Союзе не существовало звания Народный композитор, было – Народный артист, Заслуженный деятель… Иногда их присваивали творцам музыки. У Зиновия Львовича “Заслуженный” появилось только под конец жизни, а на самом деле он был народный из народных! Перенародный просто, я бы сказал! Хотя бы потому, что вся огромная страна СССР начинала свой день под его мелодию: “На зарядку! На зарядку! На зарядку по порядку становись!” Вот и все. Обычное дело теперь сказать шаблонно: “Если бы он больше ничего не написал в жизни, то имя его уже навсегда бы сохранилось…” и т. д. – это оставим для панегириков журналистам и чиновникам от искусства, но представим себе другое: сколько поколений выросло с этим призывом, сколько дней – да круглый год, сколько лет – да всю жизнь… И сегодня новые ребята, не знающие прошлого, не желающие его ведать, все равно с этой песней. Зиновий Компанеец – “На зарядку становись!” – стихи Якова Белинского.

До конца его жизни я работал с ним, дружил, преклонялся и завидовал его оптимизму, молодости, мудрости… Любил его – вот и все! Я уже писал много раз, что мне повезло несказанно: мои друзья и соавторы, в большинстве, оказались старше меня… Порой на тридцать, сорок лет… Бывало: вдвое старше, даже больше, чем вдвое! Вот это были университеты! “Мои университеты”.

“Я музыку сочинять рано начал… На рояле сам и исполнял! Вот представляете, – тогда еще Зиновий Львович меня на “вы” называл, в начале знакомства, а мне – лет двадцать пять, – представляете, отец меня за ручку ведет, я ему чуть выше колена, идем по коридору консерватории, а навстречу большой такой человек, огромный дядька! Останавливается и спрашивает сверху: это, мол, кто такой и что тут делает?.. Оказалось – Глазунов... Александр Константинович! Ректор Петербургской консерватории!.. Вот так! Когда было?.. Ну, давайте считать... Это еще до революции... Задолго... Лет за десять… Мне шесть лет было, значит... Я ему свои опусы играл! Ха-ха-ха… Записывать нотами не умел… Играл по памяти…”.

 Рассказывает Зяма здорово! Да, почему Зяма? Его так все звали. Ровесники, друзья так к нему обращались, а остальные – за глаза… И я тоже… Зиновий – значит, Зяма… Его среди профессионалов знали все. Поголовно. Композиторы, поэты, дирижеры, режиссеры, актеры, оркестранты, певцы...

Биографию его писать не стану – где и как учился, перечислять подробно его знаменитые песни, оценивать их, вспоминать, с кем творчески сотрудничал, работал… Я всегда лишь о том, что сам видел, слышал, пережил, в чем участвовал… А мы с Зиновием Львовичем Компанейцем в 60-е, 70-е, 80-е годы написали много. Если не сказать: очень много. У него была такая жилка-юморинка, железа такая с рождения… Он шутил мягко, добро… С настоящим еврейским юмором жил всегда... И его песенки для детей как-то прирастали к душе... Поймает ухо мелодию, и все… Осталась песенка в тебе...

У че-ре, чере-пашонка
Костяная рубашонка…”

 (стихи Владимира Орлова)

Композитор радуется находке поэта и обыгрывает ее мастерски…

Или:

Черное море спросил я в Крыму:
– Черным назвали тебя почему?

Он ищет в стихах сюжет, ему нужна живая картинка, движение...

А дальше море отвечает:

– Нет, не скажу! Это секрет!
За кромкой прибоя
Оно голубое,
А черного цвета в нем нет!

И композитор несколько раз повторяет, радуясь, последнюю строчку!

Это стихи Виктора Викторова. Я присутствую на записи, потому что сегодня, в эту смену, во Всесоюзном Доме звукозаписи на улице Качалова записывают и мои песни. Ребята-хористы, оркестр, дирижер – в студии, а я – в аппаратной. И когда начинается мелодия с этими строчками, скупой на слова и неулыбчивый звукорежиссер Коля Данилин вдруг произносит: ”А это хорошо! Здорово!” Похвала такого рода – высшее признание. И правда: песня тут же стала популярной, как говорится, “не отходя от кассы”. Ее сначала замурлыкали взрослые в аппаратной, в холле, где отдыхают и дымят сигаретами оркестранты, а потом, как говорится, вся страна.

Сюжет действительно очень привлекает Зяму.

В одной из первых наших песен мы написали с ним историю про воробья зимой... Как он, бедняга, замерз, а мы с другом Васей его подняли, закоченевшего, побежали скорей домой, отогрели и спасли, а он нам в ответ: “Поет, поет, поет, поет, поет, как соловей!”. Написал Зиновий Львович, а ребята по всей стране запели... Из эфира эта песенка не уходила! Может, еще благодаря блестящему исполнению Маргариты Суворовой…

Профессиональные интересы Зиновия Львовича просто необъятны! Он уже в зрелом возрасте, за семьдесят, успевал везде – и в камерной музыке, и в песне, и в песне для детей, и еще откликнуться на все события! И ездил по стране много... Любил встречаться с ребятами...

А ребята, как и во всем мире, любили и любят играть в войну. В индейцев, казаков-разбойников, пиратов, красных и белых, немцев и наших. Из этих игр в середине семидесятых возникла всесоюзная военная игра “Зарница”. Мы с Зиновием Львовичем по предложению радио написали ее гимн…

Тревожные ритмы столетья
С
егодня слышней, чем вчера…

Песня композитору явно удалась. Ее запели все: и дети, и взрослые, она записана на радио с оркестром под управлением Юрия Силантьева… Впечатляющее это ощущение, когда детские многотысячные хоры исполняют песню… Много раз мне доводилось это слышать… И сразу вспоминалось виденное и пережитое… И ночная осадная Москва с “колбасами” аэростатов в небе, и бомбежка эшелона в пути из осадной столицы, и вся долгая война, грохочущий полигон на Урале, голод, холод, похоронки – все по полной программе… Я написал об этом повесть для детей “Настоящий гром”, изданную в конце 60-х. Если посчитать, сколько лет страна прожила мирно в двадцатом веке… Мало получится… Слишком мало… И дети играют в войну… И сейчас играют… Как мы прежде, но и квалифицированнее – на экранах телевизоров, с помощью джойстиков управляются и за чужих, и за наших…

В середине девяностых годов была очень популярной серия телевизионных передач “Старая квартира”. Приглашенные люди перед зрительным залом вспоминали о событиях определенного года, в которых они принимали участие. Воссоздавалась обстановка старой московской квартиры... Мебель, еда, одежда, быт и разговоры на кухне с чайком и чем покрепче, анекдоты, спектакли, песни… Меня тоже пригласили в одну из передач как автора “Зарницы”. И когда я рассказал про “Зарницу” и напомнил мелодию, зал в несколько сотен человек сразу подхватил ее, запел… Ведущий презрительно скривился… В то время стало модным отрицать “официальное” пионерское прошлое… В России любят и умеют перегибать палку… Но ведь так было! Память нельзя кроить по своему желанию: она мстит и наказывает за это! И истинный патриотизм в том, чтобы сохранить правду, а не переиначить на свой лад былое!

Кадр вырезали из передачи. А люди рассказывали об участниках этой игры много хорошего. О подлинных случаях, когда ребята помогли в трудную минуту, проявили мужество, спасли, защитили в критический момент… Речь шла о сострадании и самопожертвовании… О том, что это истинное воспитание…

“Зарница” нужна… Она опять возрождается… Зря выбросили тот кадр. Зря. И Зиновия Львовича мне не удается найти нигде в старых телевизионных передачах... Да и фотографий мало сохранилось... Кто думает о них при жизни, что они потом пригодятся...

Память, память... Как ты хрупка и беззащитна... И все же, как сильна и неподкупна!

Звонит мне Зиновий Львович: “Не могли бы вы, Миша, обо мне статью написать?”

– Конечно! – я соглашаюсь сразу, не спрашивая куда.

– В журнал “Советиш Геймланд” (“Советская Родина”), – продолжает композитор.

Издавался в то время журнал на языке идиш. Я читал его изредка...

– Зиновий Львович, но я же не умею писать на идише, я только читаю…

– Ничего! В редакции переведут. Вы только напишите!..

– Конечно! – соглашаюсь я, тем более, что в это время в редакции у поэта Аврома Гонтаря, заведующего поэзией, лежат мои стихи и тоже ждут перевода…

Зиновия Львовича часто называли еврейским композитором, поэтому и журнал “Советиш Геймланд” о нем писал. Он действительно создал много еврейской музыки. Еще в 1939 году – “Рапсодию на еврейские темы”… Но что значит еврейский композитор? Он “Фантазию на башкирские темы” еще раньше создал, в 1936 году… Поэт, пишущий по-русски, русский поэт, по-еврейски – еврейский, по-узбекски – узбекский… Хотя каждый повествует обо всем на свете, не привязывая свое творчество к одной теме.

В Советском Союзе еврейский композитор означало: “пишущий только на еврейские темы”. А вот русский композитор или узбекский и т. д. имело совсем другой смысл… Компанеец вовсе не был приверженцем одной темы! Он человек широкого кругозора и интересы его планетарны. Почему еврейский композитор?.. Кому выгодны и нужны эти национальные определения?.. Для чего эти национальные бирки? Очевидно, что власть была расчетлива – делала широкий жест: “Вот, смотрите, у нас нет антисемитизма!”, а на самом-то деле никогда не забывала, что “еврейский вопрос” решен не до конца. В нужный момент такой ярлык еще как мог ей пригодиться. Слово “еврей” сделали если не ругательным, то оскорбительным и подтекст его был определенный: отщепенец, изгой.

В те же годы заместитель главного редактора “толстого” и “уважаемого” журнала писал мне, возвращая подборку моих стихов: “Чувствуется, что стихи написаны рукой мастера, но не подходят по профилю нашего журнала”. Я ответил этому “товарищу”: “У меня профиль еврейский, а у вашего журнала какой?” Ситуация поистине приобретает трагический оттенок, если добавить, что приславший мне “отлуп” – сам еврей, и умер, как мне сказали, в Нью-Йорке в преклонном возрасте, успев вовремя убежать от нагайки, которую благоговейно целовал.

Статья вышла. Зяма меня благодарит, благодарит… “Чего он так благодарит? – думаю. – Любой бы рад написать о нем!”. Я совершенно в этом уверен и недоумеваю, с чего бы вдруг Компанеец так меня благодарит?.. Он еврейский человек. Очень. И внешне, и манерами, и своей тягой к еврейскому, к еврейской музыке… Он обрабатывает еврейские народные песни, пишет еврейские песни для исполнителей и еврейскую камерную музыку… Я понимаю, что это непросто, не в профессиональном смысле – он вырос в атмосфере еврейской музыки, с детства напитан этими интонациями и мелодиями. Нет, трудность в другом: быть евреем трудно! В стране, где слово “еврей” зазорно, где антисемитизм идет с самого коммунистического верха, где еврейскую культуру еще недодушили, но мечтают об этом... Я что, совершил смелый поступок? Отчего он так благодарит?..

Время уносит атмосферу эпохи, но ее можно восстановить по маленьким штрихам, составить мозаику прошедшего по отдельным негромким событиям, фактам… Приведу рассказ моего учителя и друга, знаменитого музыковеда, доктора искусствоведения Владимира Зака. В то время он был заместителем председателя комиссии музыковедения и музыкальной критики Союза композиторов СССР. Передаю почти дословно: “На заседаниях секретариата Союза композиторов СССР Зиновия Львовича я вообще не видел. А тут прихожу в назначенное время, почти все уже в сборе, Тихон Николаевич Хренников на председательском месте. Он первый секретарь Союза и, значит, сам будет вести заседание, а Зиновий Львович сидит напротив с нотами в руках. Начинается заседание. Доходит очередь до Компанейца. Тихон Николаевич обращается к собравшимся композиторам и музыковедам: “Вот, товарищи, Зиновий Львович хочет нам показать свою новую работу. Давайте послушаем и выскажемся”. Зяма объявляет, что принес две песни на стихи поэта Арона Вергелиса и будет петь на идише. Все настороженно затихли. Компанеец играет и поет. Песни, как всегда, очень профессиональные, хорошие. Закончил Зяма играть, и Хренников предлагает: “Ну, товарищи, давайте обменяемся мнениями!” – гробовая тишина. Хренников после паузы как бы помогает нерешительной аудитории и снова приглашает: “Песни достаточно интересные и заслуживающие внимания, кто хочет сказать что-нибудь?” – гробовая тишина. Но Тихон Николаевич не сдается: “Товарищи, ну, как вы считаете, может быть, мы рекомендуем их для печати, исполнения?” – гробовая тишина. И тут вдруг встает Борис Михайлович Терентьев (Первый секретарь Союза композиторов Москвы), вынимает изо рта вечную не горящую боцманскую трубку, бьет кулаком по столу и произносит с сердцем: “А что, в самом деле, так нельзя писать?” . В ответ снова гробовая тишина.

Представляю себе эту картину очень ясно. Вижу этот кабинет, лица композиторов, сидящих за длинным столом, Тихона Николаевича... В Союзе композиторов не было антисемитизма... Да просто по факту не могло быть: большинство его членов были евреями, ведь из Союза композиторов за все время репрессий ни один человек – ни один! – не попал в пасть коммунистического молоха! Неужели так велик страх!? Страх, что могут передать: мол, такой-то хвалил еврейские песни еврейского композитора!?

У Зиновия Львовича всегда ровное настроение. Мне не доводилось видеть его раздраженным, спорящим... Как ему это удается? В такое непростое время! Он всегда расположен к людям и не обременяет их просьбами, своими тяготами... О нем не ходит сплетен, и коллеги не дарят его своей завистью…

Компанеец работает успешно. В прошлом были знамениты его песни для взрослых, особенно до и сразу после войны, чего стоит хотя бы такие, как “Песня былых походов”, “Все, чем теперь сильны мы и богаты”, “Кружевница и кузнец”, “Кони сытые бьют копытами!” После войны он больше пишет для детей. Много пишет. Очень много. Хорошие стихи, а он разборчив к текстовому материалу, кладет на музыку... Его соавторы Леонард Кондрашенко, Виктор Викторов, Владимир Орлов, Вадим Семернин... Кстати, хотел бы заметить, что многие очень известные композиторы в тот период, 60–80-х, обратились к творчеству для детей… Кирилл Молчанов, Вано Мурадели, Александр Флярковский, Геннадий Гладков, Людмила Лядова... Может быть, ужесточение цензуры этому способствовало, может быть, возникшее движение “Хоровых студий”, начатое дирижером и композитором Георгием Струве, а как следствие – появление новых и новых сотен детских хоровых коллективов, которым необходим был репертуар. А еще – утверждаю: во многом репертуарная политика таких редакторов, как Ростислав Бойко и Ольга Очаковская в музыкальных издательствах, и Геннадий Крылов – на Всесоюзном радио... Они сами звонили композиторам и поэтам, предлагали темы, исполнителей – были катализаторами в творческой работе по созданию песни… Звучит это несколько казенно, но это не эмоциональное восприятие времени, а факт – многие композиторы и поэты были благодарны этим людям! Нельзя, чтобы их имена затерялись...

Хорошо идти по Тверской (тогда она была улицей Горького, но мы ее все равно называли Тверской) скрипучим зимним днем. Зиновий Львович прижимает локтем к пальто тоненькую кожаную папочку с молнией поверху. А в ней новые песни – мы идем на заседание в Союз композиторов, где будем их показывать… Можно подъехать несколько остановок на троллейбусе. Но нам нравится идти и вдыхать морозный воздух, остановиться у подножия памятника, прислушаться и сквозь шум городской суеты разобрать, как декламирует поэт:

… вот уж по Тверской
Возок несётся чрез ухабы,
Мелькают мимо будки, бабы,
Мальчишки, лавки, фонари,
Дворцы, сады, монастыри,
Бухарцы, сани, огороды,
Купцы, лачужки, мужики,
Бульвары, башни, казаки,
Аптеки, магазины, моды,
Балконы, львы на воротах
И
стаи галок на крестах.

Теперь все переменилось!.. Я уже не застал даже остатков описанного, разве что аптеку на противоположной стороне, в которую, по преданию, заглядывал Пушкин и которую в семидесятые годы зачем-то снесли, на том месте разбили сквер, а позади него соорудили нелепые часы, по которым время не определишь…

Зиновий Львович останавливается и вспоминает все, как по описи, из незабвенных строчек… Он будто оттуда, из того века… И все переломы и жестокости времени не отодвинули его от прекрасного, а наоборот… Он дорожит этим! Как хорошо! Его неспешность, несуетливость и тяга к красоте…

С ним все любили работать: если он брался сочинять и песня получалась, а это уж точно в 99 случаях из 100, то она появлялась и в записи на радио, и в сборниках, и в песенниках, и в репертуаре лучших детских хоров в лучших залах! Редкий концерт в Большом зале консерватории, в Зале имени Чайковского, в концертных залах гостиниц “Россия”, “Орленок” и Дворца пионеров – везде – редкий концерт обходился без песен Зиновия Компанейца… Такое тесное общение с детскими голосами вызвало в композиторе желание попробовать себя в жанре, к которому он прежде обращался крайне редко. “А давайте, напишем цикл хоров без сопровождения”, – неожиданно для меня предлагает он. Так появились “Четыре сестрицы” – миниатюры о временах года, и композитор очень радовался их успеху…

Я думаю, что в “золотом фонде радио” (так его называли) не сотни, а тысячи записей музыки Зиновия Компанейца, но как их послушать сегодня, как попасть в нотную библиотеку радио, где за многие десятилетия скопилось неоценимое богатство?.. Да по этим записям, клавирам и партитурам можно составить самую подробную биографию страны! Так хочется, чтобы кто-то “заболел” этим, разузнал, раскопал, вернул людям любимые песни не одного десятка первостатейных композиторов… Пока же, увы… Уходят песни, уходят их создатели, исполнители, и новые поколения даже не представляют, чего их лишило бурное время или, вернее, чья-то бесхозяйственность, а может, хуже того, – алчность…

Странно! При таком успехе имя Зиновия Компанейца в тени. Может, потому что он не любит толкаться на людях, как теперь говорят, “не любит тусовок”. А песни его все время в эфире, в репертуаре многочисленных коллективов, солистов, в школьных программах по музыке, в детском саду… Он печатается активно, исполняется… И видит мир глазами мудреца. С ним необыкновенно интересно и занимательно не только в работе.

– Где вы достали такой костюм? – спрашивает его коллега. В пору всеобщего дефицита и железного занавеса вопрос не праздный.

– Сшил, – коротко отвечает Зяма.

– Где, если не секрет? Такой изумительный материал! Импортный? Так прекрасно сидит на вас! – настаивает человек.

– Нет, – отвечает Зяма с едва заметной усмешкой. – Не секрет! Я всегда шью у Соломона в костюмерных мастерских Большого театра. – Я присутствую при этом разговоре, и Зяма потом, наедине со мной, дополняет рассказ… “Соломон уехал было к брату в Америку, а я не знал, что делать. Остался без портного! Вдруг он через некоторое время возвращается. Его спрашивают: “Вам там не понравилось?” “А... Я знаю?..” – отвечает Соломон чисто по-еврейски, вопросом на вопрос. “Ну, что там, нечего есть, не было денег?” “Почему? – возмущается Соломон. – Брат богатый человек, у него два больших дома, машины…” “Так что же вы вернулись?” “Я знаю?! – задумывается Соломон. – Тут бярррьозки… И вообще, там не с кем поговорить!” – И его опять взяли на работу на прежнее место! – заключает Зяма. – Представляете!?” Нет. Я не представляю. Это уж небывалый по тем временам случай…

Возможно, память не точно сохранила имя портного и название мастерских, зато – доподлинно сам рассказ и атмосферу того времени…

Костюм для Компанейца, очевидно, не просто одежда – больше! Прихожу к нему домой. Он в белой рубашке с галстуком, в костюмных брюках, поверх всего – длинный толстый махровый халат с толстым махровым поясом. Это не к моему визиту он приоделся. Так Зиновий Львович приходит работать к роялю, на свидание с Музыкой, если он вообще хоть на минуту с ней расставался…

В квартире вкусно пахнет. Печеным! Я любитель домашнего печева! Устраиваемся на кухне, по-московски. Меня угощают чаем с “шарлоткой”... Разговоры обо всем. Зяму можно слушать часами!.. Но… Работа, работа... Идем к роялю... У нас новый авторский сборник выходит “Веселая тетрадь” – ровно дюжина песен для детей. 1971 год. Разгул сусловщины. Цензура свирепа. Мои произведения для взрослых вообще не публикуют. Компанеец тоже не очень в чести. Уж слишком он тесно связал свое творчество с еврейскими темами.

Иногда, повернувшись боком к клавиатуре, Компанеец прерывается и начинает вспоминать, а я буквально превращаюсь в губку…

“Я сюда, в этот дом, к своему педагогу ходил. Видел доску у подъезд. Да, к Глиэру – это мой педагог в Москве. Он дома со студентами занимался…”. Или вдруг о знакомстве с Сергеем Сергеевичем Прокофьевым: “Он высший гений двадцатого века!”. Зяма его боготворил.

Конечно, пересказ тех разговоров бессмыслен, ибо не передаст, даже при самом точном воспроизведении, практически ничего. Для того, чтобы событие, человек, о котором вспоминал Зяма, ожили, заиграли, нужны его обаяние, его чуть пришептывание изредка, улыбка и паузы, ритм рассказа, интонации – он же музыкант всю жизнь – от вундеркинда с рождения до чудесного мастера, с которым счастье быть знакомым и работать.

Иногда люди начинают судить и считать, мол, прожил человек жизнь, а что от него осталось?!.. Стоит ли так?..

Зяма прошел через столько трагических эпох недоброго века и остался самим собой! Вот о чем интересно подумать: как ему это удалось? Благодаря чему? А может, он не прилагал особых усилий, но жил, как жил, в собственном мире музыки, созданном внутри – не пускал туда чужих и все… У меня нет ответа. О своей душе композитор говорил редко. Словами, конечно... Вся музыка, созданная им, – его душа… Надо вслушаться и услышать, понять.

Он считал, что есть много тем более интересных, чем его персона, и был необыкновенно добр. Выступать с ним перед детской аудиторией – наслаждение. Зиновий Львович не заигрывал со слушателями, а просто открывался им, и ребята сразу понимали, что он один из них, такой же, просто постарел маленько, полысел, да что за беда! Зато умеет шутить и понимать шутку, играть увлеченно, с ним весело, хорошо…

От общения с ним все получали радость – а таковых было много – сотни. В те трудные годы искренние чувства ценились особо.

От общения с его музыкой радость получают миллионы. Всегда.

 


Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n20/2024.htm on line 763

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n20/2024.htm on line 763

© Мишпоха-А. 1995-2011 г. Историко-публицистический журнал.

Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n20/20a24.php on line 50

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n20/20a24.php on line 50