Мишпоха №19    Михаил Хайкин * Mikhail Khaikin / Недорубленный петух * rooster not cut up / Музыкальная история * A musical Story

Недорубленный петух.
Музыкальная история


Михаил Хайкин









19

Недорубленный петух.

Порой на Гончарной случались непредвиденные и непредсказуемые истории. Взять хотя бы случай с петухом тетки Катерины. Если бы не Гирш Двоскин, неизвестно чем все бы закончилось. А началось с того, что Катерине срочно понадобилось зарубить петуха. За этим она пошла к Гиршу Двоскину. Гирш был мясник и резал все, даже свиней, делал колбасы, ветчину, грудинку и другие вкусные вещи. Но каждое утро Гирш надевал кипу, накручивал на левую руку и укреплял на лбу тфилин, прикрывался талесом и молился, глядя на Восток. Это не мешало ему порой, опрокинув рюмку водки, закусить ее хорошей свиной отбивной. “Если мясо жирное, – говорил Гирш, – значит, животное было здоровое”. Вот такой он был человек.

Когда Катерина принесла петуха к Гиршу, его дома не оказалось. “Ох, як жа мне цяпер быць, – запричитала она. – Вот бяда, дык бяда. Ка мне ж мой Лявон прыходзиць. Я ж хацела злодея гэтага на суп пусциць. Сення ж таки дзень, таки дзень”.

В это время к Двоскиным заглянул дамский мастер Иче Лэйб с женой. А ему всегда до всего было дело. “Успокойтесь, уважаемая Катерина. Где Ваш петух?”. Но жена схватила его за руку: “Исаак, их бэт дых, мис зих нит. ( Я прошу тебя, не вмешивайся – идиш). Ты же этого никогда не делал”. Но на Исаака нашло: “Что я какому-то петуху голову не отрублю? Это для меня чепуха”, – добавил он по-русски. Тут вступила и тетка Катерина, которая, как и все гоим (не евреи), жившие на Гончарной, не только понимала, но и говорила на идиш. Рахилечка, ба дыр из а гутэ нишоме (у тебя добрая душа – идиш), не замай яго. Няхай ен зарубиць. Ну, нияк ни можно маему Лявону, ды ня так, як яму, як яго жонке, трясця ейнай матке, не зварыць суп. А я цябе яек прынясу. Зол их азой лэбун”. (Чтобы я так жила – идиш).

Рахиль только рукой махнула, и ее Исаак пошел за топором. Ох, не надо было ему браться за это, ох не надо было. Конечно, сделать даме модную прическу – это не петуха зарубить. Но и отрубить петуху только голову без шеи это тоже, я вам скажу, не фунт изюма. А какой из Иче Лэйба рубщик?

Недорубленный петух вырвался из его рук и, разбрызгивая кровь, перелетел через забор прямо в окно к соседу Шмыру на стол, за которым, вернувшись из церкви, сидела вся его семья, празднуя Троицу. Вы представляете, во что этот петух превратил их стол? Если сказать, что Спиридон Шмыр просто не любил евреев, это все равно, что ничего не сказать. Он поднял такой гвалд (истерический крик), что собралась небольшая, интересующаяся происходящим, толпа. Размахивая петухом, как флагом, он кричал, что евреи – эти христопродавцы, нарочно все подстроили, чтобы сорвать святой праздник. И вы знаете – таки нашлись горлопаны, которые его поддержали. Все это могло обернуться большими неприятностями. Но, к счастью, домой пришел Гирш. Иче Лэйб попытался ему что-то объяснить, но Гирш посмотрел на него с прищуром: “Гей авэк, онгештоптер нар!” (убирайся прочь, набитый дуракидиш). Прихватив пару колец краковской колбасы и порядочный кусок ветчины, Гирш поспешил со двора и вскоре вернулся с отцом Иннокентием, который успокоил свою паству. А петуха Шмыр тетке Катерине не отдал. Петуха, которому Гирш тут же снес голову, принесла ей, скрепя сердце, из дома Рахиль, устроив Иче Лейбу а зибичик ер (“веселую жизнь” – идиш). Но эта история ничто по сравнению с той, что произошла с Ентой Гуревич.

 

Музыкальная история.

Ента была рослая, полная молодая женщина. Ее можно было даже назвать красивой, если бы не ее коровьи с поволокой глаза, которые смотрели на мужчин с обещанием. Пышная, как французская булочка, она не ходила, а плыла, не говорила, а пела, не делала, а созидала. Ента все время находилась в романтическом состоянии. Она мечтала о возвышенной любви, о красивой, как в кино, жизни, о красавцах брюнетах, совершающих ради нее безрассудные поступки. Ента говорила всем, что принесла в жертву свою молодость, выйдя замуж за Моню. А Моня был на голову ниже ее. Энергичный, худощавый, с большим висячим носом, он только что не молился на Енту и делал все, чтобы у нее не было проблем.

Но одна проблема у Енты все же была: накормить двойняшек, брата и сестру, Бубу и Бэбу. А чтобы их накормить, я вам скажу, нужны были не только железные нервы. Буба и Бэба были до невозможности раскормленные и ленивые создания с такими же, как у их мамы, коровьими глазами и таким же, как у их папы, висячим носом. Несмотря на все Ентины усилия, они напрочь ничего не хотели есть. А если Енте все же удавалось запихнуть им что-нибудь в рот, то они тотчас переправляли это за щеку и весь день ходили со вздутой щекой.

Благодаря Моне их дом был, как говорят, полная чаша. Эта “чаша” не была бы такой полной, если бы он не работал на мясокомбинате. А на этом мясокомбинате воровали все, разве что кроме начальства и охраны. Им приносили. Там, чтобы не травмировать воров некрасивым именем “вор”, придумали для них специальное слово “несун”. Моня был несуном. Но однажды, а это случалось на мясокомбинате очень редко, он попался. И попался он, смешно сказать, из-за пустяка – из-за пуговицы. А дело было так. Моня, отхватив порядочный кусок коровьего вымени, запихнул его в штаны и спокойно пошел домой. А на проходной как раз стояла новая смазливая вахтерша. Так какое тебе, спрашивается, до нее дело? Ты идешь домой – так иди гезунтер гейт (по добру, по здоровуидиш). Так нет, Моне надо было остановиться и заговорить с ней для знакомства. Тары-бары, а он был мастер заливать уши, отпустил ей пару комплиментов, рассказал “соленый” анекдот, от которого она покраснела и опустила глаза. Она опустила глаза и вдруг закричала: “Нахал, хулиган, бесстыдник! За кого ты меня принимаешь?”. Ну, и так далее. Собрался в недоумении народ. Вышел, всегда находившийся во втором естестве, начальник охраны Шпак.

– Что за шум? – спросил он, покачиваясь.

– А вы посмотрите, что этот еврей мне нагло показывает, – продолжала визжать вахтерша. – Я честная девушка!

Шпак посмотрел.

– Цыц, дуреха! – рявкнул он. – Это не то, что ты думаешь. – И Шпак ткнул пальцем в сторону Мониных штанов.

Когда народ глянул, куда указывал палец Шпака, раздался такой хохот, что бродячие собаки, постоянно рыскавшие около, поджав хвосты, бросились кто куда. Из Мониных штанов нахально торчал коровий сосок. Что говорить, Моню подвела одна из пуговиц, которая не выдержала натиска коровьего вымени. “Из-за несчастной пуговицы потерять такую работу!” – сокрушался он, когда его уволили.

Но вскоре Моня нашел работу на базаре. Он стал рубщиком мяса, и рубил его так, чтобы дома у него опять было не только мясо. Хотя Ента говорила всем, что Моня – это трагедия ее жизни, она все-таки любила его, и никаких конфликтов между ними никто не замечал.

На Гончарной считали, что у них всегда так и будет. Но оказалось – не так. Все началось после того, как в жизнь женщин с Гончарной вместе с кинофильмом “Музыкальная история” ворвался знаменитый в то время тенор Сергей Лемешев. Премьера этого фильма состоялась в кинотеатре “Спартак”, который раньше был Большой хоральной синагогой. Эту синагогу сделали “Спартаком” после того, как вождь на каком-то слете, или съезде, или еще где-то сказал, что “Из всех искусств для нас самым важным является кино”. И попробуй не среагируй на его слова, если на весь город один старый, оставшийся от прошлого, кинотеатрикАрс”. Это теперь можно наплевать даже на слова президента. А тогда… Тогда можно было потерять не только работу.

Первой у нас этот фильм посмотрела жена Залмана Бэра – Ривка.

Она с таким восторгом рассказала о нем своим подругам, что они загорелись желанием его посмотреть. Но когда они подошли к “Спартаку”, то увидели такую толпу, как у магазина, когда “выкидывают” ситец, обувь или еще какой-нибудь дефицит. Они туда, они сюда – омзист (напрасно – идиш). Все билеты распроданы на два дня вперед. Когда об этом узнали остальные наши дамы, то они решили во что бы то ни стало достать-таки эти билеты. И вы думаете, что они их не достали? Авадэ (как бы не так – идиш). Это было бы совсем не похоже на наших женщин.

Правда, при этом многие потеряли не только пуговицы, но и обувь. “Музыкальную историю” аж два раза посмотрела и Ента, которой Моня, на свою голову, с трудом достал билеты на два сеанса, конечно, не за спасибо. Так после этой картины на Гончарной началось настоящее кино. Наши дамы просто потеряли свой сэйхул (разум – идиш), если он, как говорил алтэр бохер (старый холостяк – идиш) Шнеер Фабрикант, у них когда-нибудь был.

Вы представляете? Они стали наперегонки писать герою этого фильма, Сергею Лемешеву, любовные письма. Если раньше дамы при встрече хвастались, на сколько килограммов они поправились за лето: “Ой, Вы знаете, я поправилась на три килограмма”. “А я, Вы не поверите, аж на пять”. То теперь: “Я написала этому лапочке уже четыре письма”. “А я семь!”. Но если у всех все ограничилось только письмами, то у Енты – нет. Знаменитый тенор вдребезги разбил ее тоскующее сердце. Енту нельзя было узнать. Целыми днями она плакала и писала ему письма полные любви и отчаяния. Работа валилась у нее из рук. Дом, в котором всегда были чистота и порядок, превратился в сарай. Некормленные Буба и Бэба, голодные как волки, бродили по дому и съедали все, что попадалось на глаза. А несчастный Моня, который проклинал тот день, когда он достал Енте билеты, был изгнан с супружеской кровати и спал уже две недели на кухне, на полу. Ни на какие уговоры и мольбу Ента не отвечала, а только смотрела на него с упреком и горестно вздыхала. Наконец Моня не выдержал. Я вообще удивляюсь его терпению, тем более что работа у него была такая нервная. А что вы думали?

Это шутка ли, на глазах у покупателя так отрубить кусок мяса, чтобы и себя не обидеть. А как можно так рубить, если с женой не спишь уже пол-месяца? И Моня пошел к нашему мудрецу, часовому мастеру, Соломону Рудерману. Не стесняясь слез, Моня рассказал ему, в каком положении он оказался. “И все это из-за этого проклятого певца, а маке им ин галдз (чтобы у него горло опухло – идиш), – сквозь слезы говорил Моня. – Я в ужасном расстройстве, и только Вы, уважаемый рэб Соломон, можете мне помочь”. Соломон перестал ковыряться в часах, молча надел субботний костюм и сказал только: “Кум шейм!” (пошли – идиш). И они пошли.

Ента сидела за столом и, всхлипывая, писала своему кумиру очередное письмо.

– И что это Вы себе позволяете, уважаемая Ента? – Поздоровавшись, спросил Соломон, строго глядя на нее через очки. – Что это Вы себе позволяете, хочу я у Вас спросить?

– Что я себе позволяю? – еле слышно переспросила Ента, подняв на него заплаканные глаза, в которых уже не было обещания, а лишь одна безысходная еврейская скорбь.

– А то, что Вы, уважаемая Ента, – и Соломон сделал многозначительную паузу, – забыли, что написано в Торе. А там написано, что оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей. А что, ответьте мне, делаете Вы? Вы, извините за выражение, нахально от него отлепливаетесь.

– Но что я могу поделать, если Моня совсем не похож на Него.

– Да, Моня не актер. Ну и что с того?

– А с того, – с вызовом сказала Ента, – что он не может так хорошо петь, и вообще…

– Вы правы, – сказал Соломон, – Моня не может так хорошо петь, но он, если посмотреть на ваших двойняшек, дай Бог им вырасти здоровыми, может хорошо делать другое. А что касается Вашего “вообще”, то еще надо посмотреть, у кого оно лучше.

– Но что мне делать, – в смущении сказала Ента, – если Он все время у меня перед глазами?

– А Вы, – посоветовал Соломон, – когда ляжете вместе спать, закройте глаза. А Моня постарается, чтобы Он убрался фун дайнэ ойгун авэк (с твоих глаз прочь – идиш).

Через два дня Моня принес Соломону Рудерману хороший кусок говяжьей вырезки. Дома снова был мир и покой.

 

1

© Мишпоха-А. 1995-2011 г. Историко-публицистический журнал.
1