Мишпоха №19    Наталья Ильюшина * Natalia Iliushina / Мессинг - провидец, пророк, мессия? * Messing - Visionary Prophet, Messiah?

Мессинг - провидец, пророк, мессия?


Наталья Ильюшина

Программка с дарственной надписью, которую сделал Вольф Мессинг для Натальи Ильюшиной

На истребителе, построенном на средства В. Мессинга, летчик Ковалев сбил 33 фашистских самолета

Вольф Мессинг блестяще владел техникой гипноза, но от предложений ученых исследовать его дар всегда отказывался

У Вольфа Мессинга была приятная улыбка. Он умел располагать людей

Вольфу Мессингу выпало пережить две мировые войны, фашизм и сталинский режим

После войны Вольф Мессинг стал звездой эстрады. Он много гастролировал, собирал полные залы

19

Самые удивительные и даже мистические события в жизни моей были связаны с Вольфом Григорьевичем Мессингом. Рассказывать о нем – все равно, что ничего не сказать. Попробуй описать океан, небеса или бесконечность… Ни конца, ни края океану по имени МЕССИНГ я так и не нашла. Он бывал у нас каждый раз, когда приезжал в Минск, пару раз со своей женой Идочкой, которую очень нежно любил. Признаюсь, что ее я не запомнила – все окружающее заполнял океан его Личности. Запомнила только, как он сам рассказывал, насколько не уверен в том, что она действительно любит его, опасался, что только внушает ей любовь к себе.

Невысокий, казалось бы, обычный человек со слегка взъерошенными, будто наэлектризованными, темными, с густой меланжевой проседью вьющимися волосами, с порывистыми, чуть суетливыми движениями и выразительными, как у близорукого человека, пронзительными, в самую душу заглядывающими глазами. Но главное – он был, как океан, волнующий, пугающий своей необъятностью, завораживающий….

Порою, пытаясь всех рассмешить, прикидывался крохотным озерцом или даже лужицей. Тогда на листочке бумаги он писал ряд цифр от 1 до 10, просил меня уйти в другую комнату и зачеркнуть одну из цифр. Помню, сначала я хотела зачеркнуть 3, но, решив, что он мне внушает это, с уверенностью вычеркнула цифру 7. Когда же я вернулась, он начал называть разные цифры, но только не 3 и не 7. И только вволю натешившись моим восторгом (как же, объегорила самого Мессинга!), перевернул точно такой же листочек с написанным рядом цифр, на котором цифра 3 была обведена кружочком, а цифра 7 – зачеркнута, и объяснил, что я хотела зачеркнуть 3, но зачеркнула 7, точно объясняя все мои действия, движения моих мыслей, и сам радовался, словно ребенок.

Такие же шуточки проделывались с картами. А как-то раз, мне тогда было лет десять, попросил он меня уйти в другую комнату и написать названия пяти лекарственных растений, которые я знаю. Написала я: “бессмертник, полынь, мята, шалфей…”, а потом, не вспомнив других растений, тоже решила пошутить и добавила к списку просто сочетание букв, показавшееся мне забавным: “чабор”. Когда я вернулась, у Вольфа Григорьевича уже был заготовлен листок с перечисленными мною растениями. Указав на слово “чабор”, Вольф Григорьевич сказал: “И чабор, хотя ты и не знала, тоже есть. Его еще называют чабрец. А вообще-то все растения – лекарственные”.

Когда Вольф Григорьевич уезжал, всплески его волн я чувствовала до самого дня его смерти, но об этом потом…

Он был сильным, мудрым, нежным и непредсказуемым. В душе бесконечно ранимый, трепетный и беспомощный, как ребенок, говорил он, как страшно ему иногда, встречаясь с людьми, чувствовать их мысли. И он старался изо всех своих сил смыть следы этих грязных мыслей с чистого песка своих берегов. Особенно ранило его недоверие, которое придавало его взгляду библейскую мудрость и скорбь. Тогда он вещал (именно вещал, а не говорил!): “Лизанька (так он называл мою маму), какой же нехороший человек твой отец!”. “Почему?”, – спрашивала мама. И, опять превращаясь из пророка в обиженного ребенка, говорил: “Ведь он считает меня шарлатаном!”. И действительно, когда Вольф Григорьевич уходил, дедушка говорил его же словами: “Ну и шарлатан же он!”

Рассказывать о Вольфе Григорьевиче – все равно, что ничего не сказать. Могу лишь прикоснуться к паре наиболее запомнившихся мне драгоценных мгновений.

Снова и снова соприкасаясь душой с золотыми песчинками и слитками воспоминаний, чувствую бесконечный трепет и опасение неосторожным словом ранить память об этом удивительном, воистину великом Человеке, несомненно Пророке, а не просто фокуснике или гипнотизере, каким его пытаются представить многие. Память об этом океане со стихиями его собственных воспоминаний, об испытаниях, которые ему пришлось черпать полной чашей, начиная с детских лет, и сопровождавших его всю жизнь – это неумолчный зов, вечно и неусыпно поджидавший меня, который я слышала и, знаю, буду слышать всегда и везде.

После каждой встречи с Вольфом Григорьевичем не могла я уснуть, стараясь в цепкой детской памяти сохранить каждое его слово, каждое движение, понимая, что мне посчастливилось прикоснуться к Чуду.

Помню, как радовался он каждой удаче и с какой болью вспоминал о “неудачах”, ранивших чувства доверившегося ему человека.

Во время войны Мессинг выступал с концертами в крохотных городках, когда ему еще не даровали возможности выступать на более приличных сценах. Слава о его ясновидении опережала его, и люди часами ждали на вокзалах, чтобы узнать о судьбах своих родных. Однажды к нему подошла женщина и подала письмо от своего сына, который долго не писал ей. Написано оно было в госпитале. От письма исходил смертельный холод, и Мессинг с полной уверенностью сказал, что этот человек умер через два дня после того, как написал письмо. Каково же было его удивление, когда месяц спустя, проезжая мимо того же города, он увидел ту же женщину, рядом с которой был молодой человек, схвативший Вольфа Григорьевича за отворот пиджака. “Как ты посмел сказать моей матери, что я мертв?” – орал он, и толпа разъяренных женщин начала смыкаться вокруг него. Мессинг потребовал дать ему письмо и снова с уверенностью повторил: “Этот человек умер через два дня после того, как написал письмо”. И вдруг его осенило! Обращаясь к молодому человеку, он задал вопрос: “Вы сами писали это письмо?”. Юноша вынужден был признаться, что был ранен в руку, поэтому письмо писал его сосед по палате, скончавшийся от гангрены два дня спустя.

Сколько капель у моря, столько начал и концов воспоминаний хранится в памяти моей. Мне кажется, Вольф Григорьевич все это рассказывал в большей степени для меня, и взглядом своим, внимательным и тревожным, как бы приказывал: “Помни!”. Говорил он медленно, тихим голосом, с легким акцентом, чуть растягивая гласные звуки, достаточно скупыми лингвистическими средствами рассказывая обо всем так, что создавалось впечатление полного присутствия при событиях, о которых шла речь.

И о том, как, еще будучи ребенком, не пожелав стать раввином, как того требовали его родители, бежал он из Польши в Германию и ехал на поезде “зайцем” – именно тогда и открылся ему дар превращения желаемого в действительное. Контролер, проходивший по вагонам, поднял полку, под которой спрятался мальчик, и потребовал у него билет. Одиннадцатилетний Вольф (мне казалось, 8–9-летний, так как, по его рассказам, выглядел он намного младше) поднял клочок бумаги, валявшийся на полу, и так ему захотелось, чтобы это оказался билет, что он подал его контролеру. Прокомпостировав листок, контролер только спросил: “Так зачем же ты сидишь под полкой?” – и пошел дальше.

Рассказывал он и о голодном обмороке в Берлине. Тогда, в больнице, куда его, бездыханного, привезли, и подошел к его кровати доктор Зигмунд Фрейд. Едва он подумал, что мальчик мертв, и собрался отправить его в морг, как ребенок открыл глаза и сказал: “Не надо отправлять меня в морг. Я жив”, – и объяснил, что именно в таком состоянии время течет быстрее и не так сильно чувствуется голод. Фрейда это настолько поразило, что он начал изучать и развивать дар мальчика – останавливать дыхание и сердцебиение, а потом, наигравшись, отправил его работать в паноптикум, где на живых людях демонстрировались разнообразные человеческие уродства, и ему приходилось, остановив сердцебиение и дыхание, по трое суток лежать в стеклянном гробу. До чего же измученным был ребенок после таких “опытов”!

Как-то Фрейд привел Эйнштейна посмотреть на уникального мальчика. С каким же теплом отзывался Вольф Григорьевич об Эйнштейне! И встречался он с ним отнюдь не однажды! Именно знакомство с Альбертом Эйнштейном, по мнению Мессинга, и сыграло решающую роль в его дальнейшей судьбе. Эйнштейн забрал его из паноптикума, кормил изголодавшегося ребенка и учил. Он и организовал первые публичные концерты Вольфа Мессинга с демонстрацией его уникальных способностей. На одном из таких концертов, состоявшемся в начале ноября 1938 года, накануне “хрустальной ночи”, Мессинг предсказал Гитлеру поражение в войне, если он направит свои войска на восток. После этого предсказания Гитлер назначил за его голову астрономическую сумму (200 тысяч рейхсмарок), и Мессинг вынужден был вернуться в Польшу.

В Польше он временами сотрудничал с полицией. Несколько раз разыскивал похищенные или спрятанные вещи и называл воров. Однажды пригласили его в замок ясновельможного пана, чтобы Мессинг нашел дорогое фамильное кольцо. Точно было известно то, что кольцо это могло быть украдено только кем-то из домочадцев. По просьбе Вольфа Григорьевича всех собрали в одном помещении. Внимательно посмотрев на каждого из собравшихся, провидец сразу сказал, что никто из них кольцо не брал. Затем, сосредоточившись, с уверенностью заявил, что в левом крыле на втором этаже находится тот, кто взял кольцо. “Но ведь там остался только ребенок!” – сказал хозяин замка. Вольф Григорьевич потребовал привести его. Ребенок оказался психически неполноценным. Вольф Григорьевич снял кольцо с собственного пальца и протянул его ребенку. Тот заулыбался, а затем побежал в другую комнату и бросил кольцо в большую декоративную напольную вазу. Вольф Григорьевич попросил увести ребенка, чтобы не травмировать его. Когда вазу перевернули, на полу оказалась фольга от шоколада, маленькая тряпичная лошадка, теннисный мяч, несколько бусин от когда-то рассыпавшегося ожерелья и … два кольца.

Когда же Польшу оккупировала Германия, он попал в гестапо, и только чудо могло спасти его, ибо все, что касается его великого дара, иначе, как чудом, не назовешь. Усилием мысли собрал он тогда всех охранников в своей камере, спокойно вышел и… был таков.

Рассказывал Вольф Григорьевич и о переходе границы с СССР перед самой войной, и о встречах со Сталиным, которые уже неоднократно описывались в книгах, научно-популярных фильмах и статьях, некоторые из них испещрены неточностями, недоговоренностями. Из этих воспоминаний, думается, наиболее интересен диалог со Сталиным, в котором очень ярко проявляется характер Мессинга и его твердая убежденность в том, что он говорил и предсказывал.

Сталин: “Ну и хитрец же ты, Мессинг!”

Мессинг: “Нет, товарищ Сталин, это Вы большой хитрец!”

Сталин: “А что, если я прикажу тебя расстрЭлять?”

Мессинг: “Не прикажете, Иосиф Виссарионович, так как я умру после Вас”.

Сталин: “Ну, так тому и быть! Если выйдешь отсюда живым, разрЭшу тебе выступать”.

Выходя из Кремля, естественно, без пропуска, Мессинг внушал каждому охраннику, что он – Берия, и ушел беспрепятственно. Однако Сталин не сдержал свое слово и приказал Мессингу выполнить еще одно задание, которое было воистину опасным и обернулось для Вольфа Григорьевича мучительнейшим из испытаний. Но знал Мессинг и то, что не выполнить задание Сталина невозможно. А потребовал Сталин, чтобы Вольф Григорьевич без каких бы то ни было документов получил в сберкассе огромную сумму денег (что-то порядка миллиона рублей). Взяв обычный билет на трамвай, кассир без всяких проволочек отсчитал нужную сумму и отдал Мессингу. Сопровождавшие Мессинга охранники подошли к окошку и спросили у кассира, по каким документам им были выданы деньги. Кассир побледнел и потерял сознание. Но Вольф Григорьевич знал и то, что, придя в себя, тот и не вспомнит о произошедшем, и даже не будет за это наказан.

Зная, что не могу рассказывать о мистических и непонятных явлениях (в те годы это было небезопасно и чревато…), я могла лишь запоминать и хранить в душе все эти воспоминания. А узнавала я обо всем этом из первых уст – со слов самого Мессинга.

И, наконец, поведаю я о самых сокровенных и драгоценных для меня воспоминаниях и мистических событиях моей жизни, непосредственно связанных с Вольфом Григорьевичем, каждое из которых запечатлелось наиболее ярко, ибо именно с тех пор плыла я, повинуясь невидимым подводным течениям и мощному ветру Его океана, надувающего паруса утлого суденышка моей жизни. Именно он укачивал меня на своих волнах, охраняя от опасностей, и заставлял преодолевать ненастья и бури, поднимал при падениях и заставлял двигаться вперед.

Итак, вечером 30 января 1967 года мои родители, молодой человек, который мне нравился, и я отправились в филармонию на представление Мессинга. К тому времени я была уже преподавателем в институте иностранных языков. Нас провели в помещение, где Вольф Григорьевич готовился к представлению. Подошли мы поздороваться, обменялись парой обычных приветствий и, понимая, что ему в этот момент нужно было подготовиться к выступлению, снять обычное для него волнение, направились в зал. Вольф Григорьевич задержал моего спутника и спросил, есть ли у него билет. Билеты же нам были переданы от Вольфа Григорьевича накануне, о чем он, естественно, не мог не знать. Взяв билеты, Вольф Григорьевич подержал их в руках, потрогал со всех сторон и отдал. Уже тогда я поняла, зачем ему понадобилось взять в руки билеты. Достаточно было Мессингу подержать в руках предмет, принадлежавший какому-то человеку, как он мог рассказать все об этом человеке, о его характере, привычках. Так, раньше, еще не зная моего отца, он, подержав в руках принадлежавший тому ключ, детально описал маме его характер, даже те черты, о которых она узнала много лет спустя, о чем неоднократно потом вспоминала. После этого Вольф Григорьевич назначил мне встречу в гостинице “Минск”, где он тогда остановился.

Вот и настал момент рассказать о тех воистину мистических событиях, в которые, наверняка, многие не поверят. До чего же трудно описывать неописуемое и объяснять необъяснимое!

Не успела я постучать, как дверь номера отворилась. На пороге стоял Вольф Григорьевич. Мы даже не поздоровались. Взяв левой рукой меня за правое запястье, провел он меня в комнату, и мы сели на диван. Едва решившись задать Вольфу Григорьевичу какой-то вопрос, несколько обескураженная густой, обволакивающей тишиной, заполнявшей комнату, я поняла ответ. Именно поняла, так как голоса его я не услышала, губы его не шевелились…. Таким образом, разговор наш длился приблизительно полтора часа. Как это происходило, я не могу ответить. Попробуйте объяснить незрячему от рождения, что такое синий, красный или зеленый цвет, или глухому, что такое до, ре, ми, фа, соль, ля, си… Так и для меня все это до сих пор остается загадкой. Тем не менее, разговаривали мы без единого слова, без единого звука, и, как это ни странно, глубже, полнее и быстрее понимая все. Во время этого нашего безмолвного разговора Вольф Григорьевич предсказал мне всю мою жизнь, все те радости и счастье, невзгоды и беды, которые меня ожидали, всю непредсказуемость судьбы моей. Несколько раз, пораженная невероятностью предсказаний, я думала: “Ну и занесло же старичка!”, на что неизменно следовала реакция: “Ничего не занесло! Я Мессинг! Я знаю!”

В конце нашего разговора Вольф Григорьевич так же молча попросил меня достать из сумочки купленную накануне программку с его портретом и написал на ней:

Наташенка

Я с тобой

В. Мессинг

31. I. 67”

(орфография надписи сохранена)

Вольф Григорьевич смотрел на меня с фотографии на программке так же пронзительно, как и в жизни. Фотография была (по крайней мере, мне так казалось) цветной. Кому же, глядя на цветную фотографию, может прийти в голову вопрос, цветная ли она? Тогда я только поняла, что, если у меня будут в жизни какие-то вопросы, трудности, мне достаточно будет посмотреть на эту фотографию. Так и происходило в дальнейшей моей жизни. И лишь изредка, не находя ответа, звонила я своему поводырю. А ведь он еще тогда знал даже то, что не смогу я воспользоваться его помощью в самый решающий момент моей жизни, когда я, возможно, могла бы что-то изменить! Именно тогда я не смогла услышать его мнения, потому что потеряла на пару месяцев его фотографию – засунула в одну из книг нашей довольно большой библиотеки. И по телефону не смогла с ним связаться, потому что его в это время не было в Москве – он был на гастролях.

Как-то днем, вернувшись домой часа в три, я сказала маме, что хотела бы позвонить Вольфу Григорьевичу. “Хорошо, – сказала мама, – только сначала пообедай!”. Пообедала я, помыла посуду, потом нужно было пойти сдать бутылки и сходить в магазин… Закрутилась… А в 6 часов вечера звонит из Москвы Вольф Григорьевич: “Лизанька, Наташенька ведь хотела мне позвонить. Почему же она не звонит?”

Но однажды, взяв в руки программку с фотографией, не увидев того знакомого, ставшего для меня родным, лица, почувствовала я пронзивший меня холод, исходивший от фотографии. Та же самая фотография, вдруг переставшая быть цветной, превратилась в обычную программку с сине-белым выцветшим изображением и не знакомым мне, отстраненным выражением лица! Захлебнувшись в крутой волне непоправимости произошедшего, выброшенная на скалы неизбежности, почувствовала я, что Вольфа Григорьевича не стало. Исчезла, разорвалась та нить, которая связывала меня с Мессингом. Рыдая, позвонила я маме: “Мама, Вольф Григорьевич умер!”. “Как ты смеешь даже говорить такое?!” – закричала на меня мама и потребовала: “Прекрати рыдать и позвони ему!” – “Не могу! Я знаю!” – “Тогда я позвоню!”… К глубокому сожалению, оттуда не возвращаются…

Оборвалась и нить, связывающая его мысли с моими. Осталась лишь память и…предсказания. Не будь его предсказаний, во времена бурь и ураганов, возможно, не цеплялась бы я так крепко за шкоты парусов моей судьбы, и даже оказываясь в пучине, не так отчаянно стремилась бы выплыть…

По детской ли наивности, беспечности, глупости или твердо усвоенным урокам марксистско-ленинской философии палкой вбитый в меня диалектический материализм настоятельно требовал выбросить все это из головы. Душою чувствовала, насколько он прав (ведь сколько уже сбылось!), но разум не мог, не смел подчиниться и идти по проложенной передо мной тропе. А Мессинг действительно все знал, ибо он был Мессингом. И случайна ли звуковая ассоциация: Мессинг – мессия? До чего же бездонен океан по имени Мессинг! Сколько тайн еще хранится в его непознанных и непознаваемых глубинах?

Как бы мне хотелось вернуть те встречи и задать те вопросы, которые тогда даже не могли появиться, а сейчас роятся вокруг меня и жалят… жалят!..

Так и не сумела я воспользоваться своими знаниями, только каждый раз поражалась очередному, точно сбывшемуся предсказанию и… все равно не могла поверить. Уж следующее-то предсказание наверняка не может сбыться! “Этого не может быть, потому что не может быть никогда”! Любопытство, неверие и полнейшая необучаемость – вот те абсолютно противоположные чувства, которые управляли и будут управлять людьми, какими бы мудрыми ни были наши учителя, какие бы жестокие уроки ни получали мы, да и целые страны, народы!

“Редкая птица долетит до середины Днепра!” Редко кто из людей приходит к пониманию того, как хрупки ниточки, связующие людей друг с другом, с их судьбами, да и с самой жизнью…

 


Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n19/1922.htm on line 530

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n19/1922.htm on line 530

© Мишпоха-А. 1995-2011 г. Историко-публицистический журнал.

Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n19/19a22.php on line 51

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n19/19a22.php on line 51