Мишпоха №19    Гершон ФЕЛЬДМАН / Gershon Feldman. САДЫ НА КРЫШАХ / Gardens On the Roofs.

САДЫ НА КРЫШАХ
Отрывок из романа


Гершон ФЕЛЬДМАН

Гершон ФЕЛЬДМАН / Gershon Feldman

Рисунки Александра Вайсмана

Рисунки Александра Вайсмана

Рисунки Александра Вайсмана

МИШПОХА №19. Гершон ФЕЛЬДМАН. САДЫ НА КРЫШАХ.

Рая старалась чаще вывозить мужа во двор, чтобы он мог любоваться деревьями и дышать свежим воздухом. Деревья разрослись, благоухали ароматом плодов. Яблони – белый налив, груши – фунтовка – все сочеталось с запахом поспевающих ягод: малины, смородины. Дом утопал в зелени. Где когда-то был косогор, поросший бурьяном, теперь росли элитные сорта деревьев, даже абрикосы, редкие для этих краев. Сад, посаженный Гришкой для отца, прижился: огромная ветвистая вишня, росшая на крыше погреба, давала тень на четверть двора. Семен любил сидеть именно здесь, под “садом на крыше”, и в полудреме вспоминать прошлое.

Воспоминания Семена не носили какой-то хронологический порядок. Были обрывочны, расплывчаты. Ночью, во время непродолжительного сна, приходили образы родных сердцу людей. Но иногда снились кошмары. Случалось, Семен просыпался, обливаясь холодным потом, и потом боялся уснуть, не хотел, чтобы страшный сон вернулся. Вот и сейчас Семен дремлет и видит: солнечный зимний день, мороз, он бежит на молодых, здоровых ногах наперегонки с ветром, везет за собой саночки с сыном-первенцем. Малыш, укутанный с ног до головы, довольный, сопит, уставясь глазищами в широкую отцовскую спину. Семен знает, что сын любит быструю езду. От бега становится жарко, и постепенно он переходит на шаг. Время от времени прикасается к носу малыша, проверяя, не замерз ли.

Возвращается домой Семен медленно, пьяный от свежего воздуха, наполненного хвойным ароматом. Ребенок крепко спит. Семен наслаждается звуком хрустящего под ногами снега.

Невольно в голову врываются воспоминания о собственном детстве…

Зимой семья Дубицких по выходным дням редко засиживалась дома. Родственники, которые жили по всей округе, наперебой приглашали в гости. Причин было много: свадьбы, бриты, бар-мицвы – все эти радостные события служили поводом для семейных сборов, событий, о которых потом долго и со вкусом вспоминали. Особенно часто праздновались бриты – в семье Дубицких рождались преимущественно мальчики.

В этот день был особый праздник. Брат отца Лейбл женил своего старшего сына – Рувима.

Рувим, закончив учебу в Варшаве, вернулся домой, чтобы помогать отцу. Он был спокойным парнем крепкого сложения, широкоплечий, часто пребывал в задумчивом состоянии, глаза его всегда были чуть грустноваты. Талантливо играл на скрипке и рисовал. Лейбл считал, что он самый подходящий кандидат на роль продолжателя семейного дела – производства мебели превосходного качества, которая составляла конкуренцию продукции известных фирм Польши, Германии и Австрии.

Невеста Рувима происходила из семьи литовских евреев, у которых было много общего с семьей Дубицких, включая традиции и обычаи. Эстер была хрупкой светловолосой девушкой с большими голубыми глазами и длинными пушистыми темными ресницами. В ее облике чувствовались порода и аристократизм. Семья Дубицких познакомилась с девушкой в прошлом году на пасхальном седере. Родители приехали с дочкой из Вильно по приглашению Лейбла, и все вместе отмечали Пейсах.

Свадьба обещала быть грандиозной – должны приехать более пятисот человек из разных городов и местечек Польши и Литвы. Отец Ишее помогал в организации предстоящего веселья. Шимон младше Лейбла, но человек более организованный, умеющий хладнокровно и по-деловому решать все вопросы.

Выехали Дубицкие ранним утром. Две тройки были украшены бубенцами по случаю праздника. В возках разместилось все семейство. В первую тройку впряжены белые жеребцы, нетерпеливо бьющие копытами по слежавшемуся снегу.

Дед Гирш в дубленой шубе с собольим воротником, в высокой папахе, казался сошедшим с картины польским вельможей. Жена Гирша умерла, но он не женился второй раз. В роду Дубицких так было заведено: не предавать, не изменять, оставаться верным до самого конца. На Гирша еще засматривались молодые вдовушки и даже те, кто засиделся в девках. Дед был моложав, строен. У него высокий лоб с большими залысинами. Глаза живые, видящие собеседника насквозь, меняли оттенок в зависимости от настроения: то грозные серо-стальные, то небесно-голубые насмешливые. Седая пушистая борода и большие панские усы дополняли этот колоритный портрет. Он любил физический труд и был человеком богатырского здоровья. Владел многими ремеслами. Труд считал основой жизни и внушал это своим детям. Гирш был проницательным, умным человеком.

Лея и Шимон вели своих детей к возкам – каретам на полозьях, с открытым верхом. Все были одеты в теплые шубы и валенки – мороз усиливался. Дед Гирш сел рядом с Ишее и Иосифом – старшим внуком. Лея, Шимон и маленький Хаимке устроились во втором возке, где лошади были спокойней, да и сам возок был особенно красив: широкие гнутые полозья саней, верх резной, деревянный, покрытый блестящим лаком. На боковых стенках – изображения иерусалимского льва.

Дорога была накатанной. Санный след виден далеко впереди: он мелькал между деревьями, поднимался высоко в горки и спускался в лощины. Лесом надо было ехать километров шесть, и поднимавшееся солнце придавало праздничное настроение путникам.

Для лошадей езда с тяжелыми возками – трудная работа. Для извозчиков-балаголэс день обещал быть удачным – хороший заработок-парносэ, да еще и щедрое угощение, на которое Дубицкие, как известно, не скупились. Извозчики пели на польском и на идише. Дети подхватывали припев известной свадебной песни, но вместо Ицик пели:

Рувим хасэнэ гиhат”.1

Раздавался дружный взрыв хохота.

Вдруг передние лошади неожиданно встали как вкопанные и захрапели. Вдалеке возницы, привстав на козлах, увидели мчавшиеся навстречу клином черные точки, превращающиеся в звериные силуэты.

– Волки! – крикнул один из балаголэс и вы-хватил из облучка острый топор.

Второй возница тоже схватил топор и, передав его Гиршу, начал отстегивать длинную рогатину с металлическими зубьями на конце, прикрепленную к нижней части возка, выше полозьев. Шимон, не растерявшись, отстегнул такую же рогатину со второго возка. Волки были уже в нескольких метрах, но нападать не спешили. Они выстроились в одну линию и медленно начали окружать людей и лошадей. Жеребцы храпели, и крупная дрожь волнами пробегала по их крупам.

– Руби постромки! – крикнул Гирш извозчикам. – Отпускай лошадей!

И сам начал резко рубить топором, освобождая рвавшихся и наседавших друг на друга белых жеребцов. Лошади рванули в сторону дома, сначала первая тройка, а потом и освобожденная – вторая. Лея побледнела и прижала к себе испуганных детей. Иосиф, старший брат Ишее, встал рядом с отцом, который держал наготове грозную рогатину. Гирш шагнул навстречу волкам. В одной руке у него был топор, казавшийся в его огромных ладонях игрушечным, в другой он держал снятую с плеч шубу. Напротив деда стоял самый крупный волк – видимо, вожак стаи. Всего было семь зверей.

– Хорошее число семь, – подумал Гирш.

Волк сидел на задних лапах с открытой пастью, как бы насмехаясь над испуганными людьми. Остальные звери последовали примеру вожака и приняли ту же позу. Трое волков минутой раньше рванули за лошадьми и скрылись из виду. Вожак привстал, потянулся и бросился на стоящего в нескольких метрах от него Гирша. Гирш успел, не выпуская из руки топор, распахнуть полы своей тяжелой шубы, и удар в широкую богатырскую грудь был смягчен. Гирш упал на упрятанного в шубу волка и прижал его своим могучим телом, вдавливая глубже в снег. Топор Гирш держал в руке и, находясь в таком положении, принял атаку второго волка, чуть увернувшись от него. Зверь проскочил мимо, успев клыками разорвать праздничный наряд Гирша, словно полоснул его ножом. В это время в холку волка, который зарылся глубоко в снег, вонзилась страшная рогатина возницы, разрывая стальными зубьями тело зверя. Гирш держал ногами прижатого им к земле волка и кричал вознице:

– Бей его через шубу!

Гирш уже сражался со следующим хищником, с трудом удерживая под собой вырывающегося вожака. Волк пытался сомкнуть челюсти на горле Гирша, пользуясь тем, что тот стоял на коленях. Все это длилось считанные секунды, по лицу Гирша текла кровь, одна рука отказывалась слушаться, и волк нападал именно с этой стороны. Он тоже был окровавлен. Наконец возница, добив первого волка, воткнул рогатину в шубу. Из-под нее раздался жуткий визг. Гирш сумел подняться и левой рукой, в которой был топор, ударил нападавшего на него волка прямо между глаз. Топор с хрустом вонзился в череп зверя по самое топорище.

Возле второго возка ситуация развивалась еще драматичнее, и неизвестно чем бы она закончилась, если бы Гирш с извозчиком вовремя не пришли на помощь. Четверо волков, по двое с каждой стороны, атаковали возок. Шимон и его извозчик вскочили на сани, чтобы прикрывать Лею и детей.

Возница, отбиваясь от зверей топором, громко ругался по-польски (на идише нет таких сильных ругательств). Шимон стоял к нему спиной и отбивался рогатиной от двух волков. Лея словно застыла, от ужаса она не могла пошевелиться, только крепко прижимала к себе детей. Двое волков бросились на возницу и сбили с ног. Они рвали его зубами, но он, лежа, продолжал наносить удары топором. Один из волков, заскулил и распластался бездыханным, его голова была рассечена надвое. Шимон в это время проткнул рогатиной бок другому зверю. Шимон ударил с такой силой, что она вошла на половину своей длины. Он соскочил с саней, чтобы выдернуть рогатину из тела мертвого волка. Тогда второй хищник вскочил на возок, к лежащим под шубой детям.

Иосиф кинулся на волка, пытаясь сбросить его с саней, но тут же отпрянул, вскрикнув от боли. Зверь располосовал его руку зубами. Лея схватила волка за уши. Пасть оказалась в нескольких сантиметрах от ее лица. Волк, не ожидавший такого, на некоторое время оторопел. Это замешательство оказалось для него роковым. На его спину опустился тяжелый топор Гирша и перерубил позвоночник. Но в последнем предсмертном рывке зверь успел вцепиться в лицо Леи. Гирш схватил его за челюсти, и страшный треск возвестил о кончине зверя. Его пасть была разорвана до ушей. В это время Шимон с извозчиком добили последнего волка.

Люди в страшной схватке победили зверей... Кому-то сейчас рассказать – не поверят, скажут, выдумал.

Семен очнулся от дремоты, весь покрытый холодным липким потом.

Он как наяву видел кошмар того дня, чуть не стоивший жизни его семье.

Больше всех пострадал один извозчик. Одну ногу пришлось ему ампутировать. У парня было изуродовано лицо и повреждено плечо. Волк прокусил его насквозь, и рука висела как плеть. Гирш назначил бедняге пожизненную пенсию и поставил его смотреть за рабочими лошадьми на заводе.

Сам Гирш, несмотря на глубокие многочисленные шрамы, серьезно не пострадал, если не считать, что два пальца на руке перестали гнуться, да еще плохо зарубцовывалась рваная рана у самого плеча. Шимон долго мучался с не заживавшей раной на ноге, прихрамывал при ходьбе. Иосиф увез с собой в Израиль, как память об этом дне, два глубоких шрама на руке и ноге. Лея осталась с тремя ямочками на обеих щеках.

Она шутила:

– У всех красавиц по одной ямочке на щечке, а у меня три, по каждой ямочке за сына.

Эти отметины ее не портили, напротив, добавляли шарма. И если бы она дожила до старости, морщинки бы скрыли напоминание о страшной встрече со зверьми.

Против зверей Дубицкие смогли выстоять и победить. Но их уничтожили двуногие звери в человеческом обличье. Никто из них не был готов к встрече с этим отродьем, – размышлял Семен, и слезы катились по его гладковыбритому похудевшему лицу.

Ву немтмен а бисалэ мазл,
Ву немтмен а бисалэ глик…”
2

Когда ампутировали вторую ногу, боли были ужасные, и морфий слабо помогал. Семен не мог уснуть, лежал и смотрел в потолок. Он засыпал, когда, находясь в полудреме, видел маму. Она убаюкивала его колыбельной песней. Он видел себя мальчишкой, и ноги болели оттого, что их сильно обморозил, катаясь на коньках.

Отец привез всем братьям сказочный подарок из Кракова: коньки с ботинками, настоящие, как у взрослых спортсменов. Ишее первым решил их опробовать. Сделать это оказалось делом нелегким. Он вроде нормально стоял на коньках, но это было во дворе дома, на снегу. Другое дело – устоять на залитом катке. Ноги разъезжались в разные стороны. Он то и дело падал на спину. Вскоре уже просто не чувствовал пальцев на ногах. Иосиф, поддерживая брата, привел его домой и принялся помогать маме, снимать с ног Ишее злополучные коньки. Ноги болели, пальцы не шевелились, и в них словно вонзились тысячи мелких иголочек. Мать уложила сына под теплую перину на родительской кровати.

Кровать была огромная, занимала большую часть комнаты. Когда мама прилегла рядом с Ишее, гладя ему ступни и успокаивая, маленький Хаимке тоже пробрался под перину и прижался к брату, выражая свою любовь и сочувствие.

За окном злилась вьюга, налетавшая на заснеженные городские улицы, сердясь то ли на людей, то ли агонизируя перед скорым приходом весны. В своей ярости она наметала огромные сугробы, не позволявшие выйти из домов. На окнах мороз к ночи рисовал новые узоры, через которые ничего не было видно, а ветер стучал по крышам оторванной черепицей, хлопал распахнутыми калитками и заставлял жалобно мяукать загулявших котов, принявших конец февраля за март и не успевших вовремя вернуться с любовных свиданий в дома хозяев, к теплым печам.

Боль в ногах утихала постепенно. В доме тепло. Печка, выложенная кафельными изразцами, была сделана на славу. Под пуховой периной Ишее скоро стало жарко, но сбрасывать ее не хотелось. Под ней не чувствовалась зима, а песня мамы убаюкивала. Она поет тихим грудным голосом:

Афун припечек брент а фаерул…”3

Семен вдруг резко сбрасывает пуховое одеяло и хватается за ноги, еще не совсем отогревшиеся от мороза. Сон сразу улетучивается – ног нет.

Даже во сне пуховое одеяло, которым жена так бережно укрывает Семена, не может сравниться с той периной из родительского дома.

Раны после ампутации уже давно зажили. Но Семен готов терпеть боли в ногах, только чтобы во снах к нему приходила мама. Тогда ему не страшна самая грозная вьюга за окном и никакая боль не страшна. Мамины руки, добрые и нежные, отводят любую беду. Как хочется говорить с мамой!

…Последний раз Семен ездил на родину, в свой городок, после того как Гришка демобилизовался из армии. Отец хотел, чтобы сын был там в день поминовения родителей – Тишев йор, чтобы он навестил их могилы.

Гришка, который недавно только переоделся в штатский костюм, с энтузиазмом принял предложение Семена побывать на родине его семьи. В детстве Гришка бывал в Пинске, но тогда Семен не мог объяснить ему значимость этого города. Сын еще был слишком мал.

Перед поездкой в Пинск Семен предложил младшему сыну – пятнадцатилетнему Якову, присоединиться к ним. Яшка согласился. С детства он напоминал Семену младшего брата – Хаимке. Правда, все утверждали, что он копия мамы Раи. Но Семен находил с каждым годом все больше и больше сходства между братом и младшим сыном. Яков отличался спокойствием и добротой, у него был ровный, предсказуемый характер. Он не любил ссор и шума, был скромен и даже застенчив. Всегда обходился минимальным. Друзья в школе его уважали. Благодаря выдержанности и не по-детски мудрым рассуждениям он мог заставить считаться с собой, не пуская в ход кулаки. Это отличало его от Гришки. Семен считал, что Яшка унаследовал это от бабушки Леи и Хаимки. Яшка был прекрасным слушателем. Он слушал, чуть улыбаясь уголками губ, опустив длинные девичьи черные ресницы, никогда не перебивал и всегда давал высказаться собеседнику. Если вопрос касался интересов семьи, он, оставаясь внешне спокойным, становился резким, собранным, в глазах появлялся холодный блеск. Он не отступал от своей линии, и в этом был похож на Гришку и на отца. Старшего брата он боготворил, чувствуя его любовь и внимание. Они с детства спали вместе на широкой кровати.

Семен, приходя поздно с работы, нередко стоял у изголовья и любовался своими наследниками, в которых чувствовал “польскую породу”, как любила шутить Рая. Семен никогда не выражал своих чувств прилюдно, стеснялся показаться сентиментальным, и, может, был поэтому излишне строг к детям. Сыновья знали: отец горяч и вспыльчив, потому что он многое пережил. Знали, что за суровой внешностью скрывается доброе сердце человека, который готов всем пожертвовать ради счастья детей.

Все богатство, которое нажил Семен за послевоенные годы, – это была его семья, его дети, и он всегда гордился тем, что его древний род продолжается.

В Пинск прибыли утром. Отец привел детей к своим друзьям – Юделе и Риве.

– Если бы даже твои сыновья приехали одни, я бы сразу их узнал, – сказал Юделе. – Я бы сразу понял, что они из рода Дубицких.

– Нам нужны такие женихи, – воскликнула Ривка.

– Рано им еще о невестах думать, учиться надо, – внес ясность Семен.

Рива и Юделе, резко постаревший от болезни, рассказали Семену, что получили разрешение на выезд в Израиль. Собираются уехать через полгода. Дочь работает учительницей, живет в Бресте, согласна уехать с ними.

– Там найдется ей жених, – Рива улыбнулась, – а для сына вообще проблем нет. Его невеста с родителями тоже едет.

Юделе передал Семену привет от брата Иосифа, а также от Шифры, которая недавно прислала письмо. Юделе долго рассказывал обо всем, что узнал из письма.

Семен слушал и думал, что хотя и раньше знал о решении друга, только сейчас понял: час отъезда приближается, и это уже не просто планы и мечты, а реальность. Семен по-доброму завидовал другу.

– Приеду в Израиль и сразу зайду к твоему брату Иосифу, к другим твоим родным, – обещал Юделе, чувствуя настроение Семена.

– Может, и Семен тоже скоро вслед за нами, – с надеждой в голосе произнесла Ривка.

Семен следил за реакцией сыновей и не видел на их лицах воодушевления. Дети оставались безразличными к этой теме, молчали и не участвовали в разговоре.

– Сейчас еще не время с ними об этом говорить, – подумал Семен. – Возможно, чуть позже наш час тоже придет. Я уверен: они поддержат меня и поймут, что жить надо в своей стране. У нас она есть. Пусть не такая огромная, как Россия, и не такая богатая, как Америка, там жарко и не хватает воды, пусть там все время неспокойно, но все равно – это свое, это – настоящий дом, где никто не скажет тебе – жид.

После завтрака Семен с сыновьями и Юделе с сыном отправились на место гибели родных. Ехали двадцать минут автобусом, а после шли пешком вдоль лесной опушки.

С небольшой возвышенности увидели расстилавшийся перед ними пейзаж. На сотни метров тянулся ров. Долина смерти заросла травой и переливалась полевым разноцветьем.

Нигде не было упомянуто, что тут были расстреляны евреи. Не принято было акцентировать на этом внимание. На одиноком камне из гранита выбита скромная надпись о том, что в 1941–1942 годах на этом месте были уничтожены тысячи мирных жителей.

Семен подумал о том, что никто не позаботился, чтобы хотя бы имена погибших написать. Были люди и исчезли, как будто и не было их. Все предано забвению, все зарастает травой.

Семен стоял у камня, и сердце его сжималось от обиды и горечи: “Мирные жители!” Почему не написать: тут расстреляны мирные жители только за то, что они были евреями. Почему? Неужели слово еврей режет слух советскому человеку, этому несгибаемому интернационалисту? Что в этом постыдного?

Долго в молчании стояли на страшном месте, где сама земля плакала, пропитываясь кровью невинных жертв. И воздух, оглушенный криками и стонами, так и застыл навеки.

Скоро должно зайти солнце. Семен, несмотря на то, что не было миньяна, начал читать Кадиш. Он не раз читал поминальную молитву, но сейчас, на этом месте, чувствовал огромное волнение, в горле стоял ком. Он был бледен и напряжен как струна.

Семену казалось, что на краю рва стоят не только они с Юделе, а тысячи других, тех, кто уцелел. И молитва звучит, как обвинение. Небо не должно было принимать свершившееся злодеяние. Оно должно обрушить кару на убийц и их пособников, на тех, кто и сейчас пытается убить их еще раз – стирая память.

Гриша и Яков молча смотрели на отца. Они знали: он разговаривает с Богом о том, что мучает его всю жизнь. Он опять и опять задает вопрос, на который никогда не получит ответа. Почему погибла его семья? И в чем их вина?

Гришка и Яша вслед за отцом положили левую руку на гранитный камень и поцеловали его. Семен, сквозь пелену слез, вгляделся в лица сыновей. Он увидел в их глазах гордый свет и блеск, отличавший его отца Шимона и деда Гирша, теплоту и нежность его матери Леи и брата Хаима. И это наполнило его силой и гордостью…

Возвращались молча, чувствуя связь с теми, кто остался лежать во рву, чьи глаза смотрели на них голубыми васильками долины, чьи голоса слышались в шелесте буйных трав. Это их родные, которые оттуда, сверху, наблюдают за ними и хранят их.

Рая готовилась всегда к этому дню очень обстоятельно. Большой семейный праздник: – у Семена день рождения. Соберутся друзья, соседи, дети. Только как уговорить его не ломать сложившуюся традицию.

Семен обычно задолго до праздника начинал готовиться: делал ремонт – все подновлял, подкрашивал в доме, заготавливал продукты, закупал спиртное, чтобы всем хватило. Он любил подстраховаться, чтобы достойно встретить гостей. Это у него в крови от отца и деда.

Обычно Семен со своим другом Федором Фридманом, Фавой – инвалидом-фронтовиком, на машине ездили в рыбхоз, покупали свежую рыбу, потом заезжали в деревню: покупали теленка. Праздник нужно отмечать по всем правилам, не скупясь.

В этом году Фава один не поедет. Значит, надо придумать что-то другое. Фаршированная рыба – дело святое.

Семен дремлет и пересчитывает мысленно, сколько будет гостей: мама, папа, Иосиф, Хаимке

– Кого ты зовешь, что ты кричишь? – обращается к Семену подбежавшая жена. – Где Иосиф? Где Хаим? Что с тобой, Сеня? Ты же знаешь, их нет!

Семен вздрагивает. Он вроде вспоминал детей, а вырывались совсем другие имена. Сердце защемило.

– Просто сон, Рохеле, – ответил Семен.

Родные все чаще навещают его во снах. Вот и вчера он проснулся среди ночи, разбудил Раю. Старый Арон, шойхет, в белом лапсердаке, шепчет ему во сне на ухо…

Немцы ворвались в город на рассвете. Сначала с оглушительным треском и ревом появились мотоциклы с пулеметами, установленными на колясках. Солдаты были в длинных плащах, с какими-то бляхами на груди, в касках. За мотоциклами следовали грузовики. Кузова затянуты брезентом. Вслед за грузовиками поползли страшные танки с крестами на башнях. Люки были открыты, и немцы стояли, высунувшись по пояс наружу, улыбались. Колонна танков, не останавливаясь, проехала вслед за мотоциклами и грузовиками, а через полчаса вошли пешие солдаты.

Это были молодые парни с автоматами наперевес, громко разговаривающие, в пилотках, в расстегнутых небрежно мундирах. На ходу они срывали спелые ягоды черешни, которая росла вдоль дороги. Вскоре немцы остановились и уселись прямо на траве в скверике.

Их было человек сто. Офицер начал говорить что-то резко и отрывисто. Солдаты встали, застегиваясь, приводя себя в порядок. Разбились на небольшие группы по пять-шесть человек. Немцы начали входить в дома и выгонять жителей на улицу. Возле сквера собралась толпа людей.

Солнца в этот день не было видно, мелкий дождь усиливался, и небо заволокло тучами.

Офицер и двое автоматчиков вломились в дом Дубицких. За широким тяжелым столом, посередине гостиной, сидела вся семья. Лишь Хаим был на втором этаже в своей комнате. Офицер приказал всем подняться и выйти на улицу. Лея с Шимоном поднялись и направились к двери, а дед Гирш молча остался сидеть во главе стола, как бы задумавшись о чем-то своем, словно принимал какое-то важное решение. Автоматчики поднялись на второй этаж, где находился Хаим.

Офицер обратил внимание на мезузу, прибитую к дверному косяку. Он достал из кармана небольшой складной нож и, что-то напевая, стал отдирать мезузу. Гирш, как лев, бросился на немца, и, схватив его за руку, отбросил от двери. Офицер упал, ударившись головой о комод. Он бешено взглянул на старика и начал расстегивать кобуру. По лестнице с поднятыми руками спускался Хаим, а за ним два немца. Увидев в руках офицера пистолет, направленный на деда, Хаим бросился на офицера, и они покатились по полу. Солдаты пытались оттащить Хаима от своего командира.

И тут в спину одного из них вонзился нож Гирша. На крики и шум в дом вбежали еще два немца, по дороге сбив с ног Шимона. Второй удар ножа пришелся в грудь офицера. Хаимке в это время душил оставшегося в живых немца. Вбежавший солдат сильно ударил Хаимке по спине. Но на него самого тут же обрушился тяжелый табурет. Дед Гирш повернулся ко второму немцу. В этот момент в дом ворвались еще несколько фашистов. Шимон пытался их задержать…

Избитых Гирша и Хаимке, со скрученными проволокой руками, тащили к скверу. Шимон также был избит. Один глаз совсем заплыл, но руки были свободны. Дубицких привели к скверику, поставили спиной к стене ближайшего дома. Офицер крикнул:

– Файер!4

Солдаты, стоявшие напротив, выстрелили. Хаимке рухнул, а Гирш и Шимон остались стоять. Немцы, дружно заржав, подошли к ним и, развязав руки Гиршу, втолкнули его и Шимона в толпу, где билась в истерике Лея.

Шимон обнял ее.

Она кричала:

Хаимке!

– Сеня, Семен, проснись, пожалуйста! – Рая трясла его за плечо.

Он продолжал кричать во сне:

Хаимке, Хаимке!!!

Арон-шойхет в белом лапсердаке растворился внезапно, и тогда Семен очнулся, не до конца понимая разницу между сном и явью.

“Он, дрон, дриканели
Мойше, Ицик, компацели…”.

 

1. У Рувима свадьба (идиш)

2. Где взять немножечко счастья,
Где взять немножечко радости? (идиш)

3. В печке горит огонек (идиш)

4. Огонь (немецкий)

 


Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n19/1901.htm on line 863

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n19/1901.htm on line 863

© Мишпоха-А. 1995-2011 г. Историко-публицистический журнал.

Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/n19/19a01.php on line 47

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/n19/19a01.php on line 47