Мишпоха №17  

Новеллы


Эфраим Севела
Эфраим Севела
Это звучит парадоксально, но такова наша жизнь: "Эфраим Севела, пишущий на русском языке, один из наиболее ярких еврейских писателей XX века". Его проза традиционна. Порой кажется, что ты читаешь майсы, записанные добротным русским языком.
Для тех, кто хочет посмеяться, проза Эфраима Севелы напоминает многостраничные анекдоты, для тех, кто умеет думать, она сродни притче. Прочитав его рассказы, повести, хочется смеяться и плакать, в них есть острое словцо и доброта. Автограф Эфраима Севелы

ИСТОРИЯ О НЕПРИЛИЧНОМ ЧЕЛОВЕКЕ И ЕГО КРОТКОЙ ЖЕНЕ, РАССКАЗАННАЯ ЧЕЛОВЕКОМ, ИМЕНИ КОТОРОГО Я НЕ ЗНАЮ

- А теперь послушайте, что произошло у нас в местечке. Случай, как говорится, уникальный, и я бы сам не поверил, если б не живые свидетели, которые все это собственными глазами видели. Конечно, не евреи. Еврея в свидетели можно позвать только с того света.
Ну так вот, слушайте. И не перебивайте. А то я в одном месте рассказывал. И там был один доктор. Так он сказал, что такого не может быть и это чистая фантазия. Я не доктор и в медицине понимаю только то, что болит, и то, что не болит. Но нынешние доктора, поверьте мне, понимают еще меньше. Лишь то, что в книгах написано, а как в жизни бывает, они знать не хотят. Но Бог с ними. Пусть они лечат людей по книгам и на здоровье калечат их. Я знаю лишь одно: жизнь богаче фантазии. Поэтому не будьте, как тот доктор, и не перебивайте меня.
Значит, о чем это я вам хотел рассказать? Ах, да. Жил у нас в местечке один еврей. Ну, вы сразу скажете: открыл Америку. А кто еще живет в местечках, как не евреи. Это все верно. Но этот еврей был не совсем, как все евреи. Хотя по нынешним временам уже один Бог разберет, кто еврей, а кто не еврей.
Этого еврея звали Мойше. И был он кузнецом. Подковы ковал, гвозди делал, колеса обтягивал. Как все кузнецы. Какая еще работа в местечке? Ничего не скажу, кузнец был хороший, что называется, первый класс. Приведут к нему самого норовистого коня. Крестьянин, хозяин коня, сам его боится. Мойше как глянет на коня, как гаркнет на него - а глотку он имел луженую, и я вам потом объясню, почему, - конь стоит как вкопанный и, как ребенок, послушный, пока Мойше ему в копыта загоняет гвозди.
А почему у него глотка была луженая - тут секрета никакого.
Мойше ни разу не открывал кузню, не выпив полного граненого стакана водки. И за обедом такой же стакан. И без закуски. Только рукавом губы вытрет. Какой это еврей может себе такое позволить?
Я же говорю, он был не такой, как другие. И евреи его сторонились. Чистый гой. В синагогу его на веревке не затащишь. А было ему не много, не мало, а семьдесят лет, про нас будь сказано. Говорил он мало, но если откроет рот, не только нормальные люди, лошади шарахались. Надо вам сказать, что Мойше был солдатом в царской армии еще в русско-японскую войну. И там он научился говорить по-русски. Он так матерился, знал такие ругательства, что старики рассказывали, даже городовой рядом с ним был, как воспитанный ребенок из приличной семьи.
Я уже говорил, он был не как все евреи, и люди не по делу с ним даже не заговаривали. Черный, бородатый, мрачный, как туча, и углем, и водкой от него за версту разит. Жить с ним в одном доме - удовольствие очень маленькое. Даже за большую доплату редко кто бы согласился.
Но было одно существо, которое все это кротко сносило. Его жена Тойба1. Голубь, я вам скажу, и в прямом, и в переносном смысле. Маленькая, тихая, добрая. Мухи не обидит. Ко всем ласковая. И всегда с улыбкой. Она с ним прожила всю свою жизнь. Вы можете себе представить? И нарожала семь сыновей, таких же бугаев, как Мойше. Но, правда, поумней его. Все семеро выросли и разлетелись по белу свету. Кто в Америку, кто в Россию, а один - в Бразилию.
В местечке в их доме висело семь портретов, и в доме было пусто и одиноко, как у нищего в кармане. И только когда Мойше перехватывал лишний стакан, там становилось шумно. Слышно было, как гремела о пол посуда, и люди поскорей пробегали мимо их окон, оплакивая в душе бедную, несчастную Тойбу. Одним словом, жуткий человек, только злейшему врагу можно такого мужа пожелать. И то если вы сами бессердечный человек.
И вы не поверите, эта женщина ни разу никому на него не жаловалась, не послала, Боже упаси, ни одного проклятия на его голову. Наоборот, самое лучшее, как о святом человеке, можно было от нее услышать.
Ну вот, где этот доктор, который меня перебивал? Пусть он мне объяснит по своим книгам, отчего это бывает и как это надо понимать.
Правда, Мойше свою Тойбу ни разу пальцем не тронул. Еще этого не доставало. Он же кулаком мог коня убить. И потом хоть что-то от еврея в нем должно было остаться.
Вот так они и жили. Люди боялись Мойше и жалели Тойбу, радуясь, что им хоть повезло с мужьями и можно жить без страха, и даже накричать на своего мужа. Наших жен, вы же знаете, хлебом не корми, а только дай возможность кричать на своего мужа. Иначе жизнь - не жизнь.
Бедные наши жены, пусть земля им будет пухом, уж что-что, а это они умели. И любили.
Тойба покорно сносила все, что Бог отпустил на ее долю, но сердце человеческое не камень. Всему есть предел. И в один прекрасный день ее разбил паралич.
Вы себе можете представить, без движения лежать в кровати, день за днем, целых три года, и ждать, чтоб тебе ложку ко рту поднес такой человек, как Мойше. Лучше сразу умереть, и дело с концом.
Но Бог судит по-своему. И Тойба лежала в пустом доме одна-одинешенька, смотрела на портреты сыновей и просила у Бога смерти. Мойше по целым дням стучал молотком в кузне и матерился на чем свет стоит. Поздно приходил домой, варил в печке какое-то варево, выпивал стакан водки и, не глядя на жену, а, как зверь, косясь в пол, начинал с ложечки кормить Тойбу. Знаете, лучше бы глаза не глядели на это кормление. Самое ласковое слово, которое он был в состоянии сказать жене, было слово "падла". Извините, но я рассказываю правду. И надо все начистоту. Что делать? Такой он был человек. Может, хотел бы что-нибудь получше сказать. Не выходило. Как говорится, на языке - одни жабы.
Бывало подкует коня, стукнет его по холке так, что зашатается, и скажет то ли коню, то ли сам себе:
- Ну, все! Пойду свою падлу кормить.
Врагам своим можно пожелать такого, с позволения сказать, кормильца.
Рисунок Евгения Ройтмана Проходит год, проходит другой, а Тойба, как назло, не умирает. Мойше весь день стучит в кузне, а утром и вечером кормит ее с ложечки. Ругается на чем свет стоит, но сам белье стирает и даже моет свою старуху. Никто этого не видал, но женщины, заходившие к ним в дом, всегда заставали ее чистой и опрятно одетой. И дом был убран. На полу - ни соринки.
Вот тут-то и начинается самое главное. Война. Уже на второй день немцы подходили к нашему местечку. Евреи бросились бежать. Схватили детей в охапку, все, что нажили, все свои бебехи побросали и - дай Бог ноги. Подальше от немца.
Бегут мимо кузни, слышат: стучит там кузнец. Заглянули, кричат:
- Мойше, вы с ума сошли! Все убегают! Бросайте все! Немцы идут!
А он стучит, даже не смотрит.
- Мойше, вы слышите? Немцы! Бегите с нами! Здесь вас убьют!
Он положил молот и посмотрел на них:
- А на кого я свою падлу оставлю?
Понимаете? Не ушел. Остался. Из-за Тойбы. Другие, самые благочестивые, бросили своих больных стариков, которые пешком идти не могли, и сами ноги унесли. А Мойше остался. Пьяница, ничтожество, хулиган, бандит. Иного слова о нем в местечке никто сказать не мог. Он не ушел со всеми. Еще день-другой постучал в кузне, пока была работа. А потом заперся с Тойбой и не выходил. Сидел у ее кровати, кормил с ложечки и честил на чем свет стоит. Слово "падла" было самым ласковым.
Когда началась акция, полиция стала обшаривать все еврейские дома. Зашли к Мойше. Тойба лежит на кровати без движения и ласково, как на ребенка, смотрит на своего мрачного мужа. Велели ему подняться, он встал. Посмотрел на свою старуху, глазами прощается с ней. И она вдруг зашевелилась. Понимаете? Три года ни одного движения. И вдруг - на тебе! Села. Смотрит на мужа и на немцев. И улыбается.
- Постойте, - говорит, а у нее язык до этого три года как не ворочался. - Не забирайте его одного, я пойду с ним.
И встала. Как будто паралича и в помине не было. Подошла к мужу и улыбается. Взяла его под руку. Как было давным-давно в молодости. И они вместе пошли. И вместе, вот так, под руку, стояли у края могилы. И вместе упали в яму, когда стали стрелять.
А доктор говорит... О чем говорить?.. Что они, эти доктора, понимают в жизни?


ИСТОРИЯ О ТОМ, ЧТО СВЕТ НЕ БЕЗ ДОБРЫХ ЛЮДЕЙ, РАССКАЗАННАЯ ЧЕЛОВЕКОМ, ИМЕНИ КОТОРОГО Я ТОЖЕ НЕ ЗНАЮ

- Я пришла к вам как к еврею.
Теперь на минуточку представьте себе мое состояние, когда я услышал такие слова. Только этого мне недоставало. Я держусь на одном волоске. Каждое утро жду, что меня уволят. Ведь я занимаю руководящий пост. Большой или маленький - это другое дело. Но руководящий. Заведующий артелью инвалидов. Вы же понимаете. Не производство, а одно горе. Зубные щетки из свиной щетины выпускаем. Работники - кто без глаза, кто без руки, кто без ноги. И почти все контуженые. Ты им слово, они тебе десять. Могут и костылем запустить. Много с ними наработаешь? Смех и грех. План каждый месяц увеличивают. И мы выполняем. Как выполняем? Сам не пойму. Выкручиваемся. Что еще остается? Если не выполним - меня выгонят. Мои же инвалиды за меня держатся. Я им жить даю, и они мне дают. А снимут меня - им хоть по миру идти. И мне тоже. Что я могу делать без правой руки? Только руководить. А где вы сейчас найдете еврея на руководящей работе?
Одним словом, сижу, как мышь, гоню план и стараюсь на глаза не попадаться. Сейчас мой нос не в моде. Так не надо его высовывать. И вот ко мне в кабинет заходит женщина. Литовка. И говорит эти слова, от которых мне сразу стало жарко:
- Я пришла к вам как к еврею.
Не еврейка ли она? Но нет, стопроцентная литовка, а еврейское выражение в глазах у нее потому, что она на минуточку попала в нашу шкуру. Я вам скажу, среди них попадаются очень хорошие люди, и вот она из таких. Слушайте, что она мне рассказала.
Жила она с мужем и детьми в маленьком местечке, где-то в Жемайтии. Я даже не помню, чем занимался ее муж. Кем-то работал. Простые люди. Еле на жизнь хватало. Но был свой дом, корова. Так и жили.
При немцах по их улице гнали колонну евреев на расстрел. Литовцы закрылись в своих домах. Кому приятно смотреть на это зрелище? А эта женщина забыла закрыть калитку. Когда колонна проходила мимо ее дома, какая-то еврейка толкнула в открытую калитку своих детей: мальчика и девочку. И даже не оглянувшись, пошла дальше вместе с колонной.
Евреи прошли. Литовка вышла во двор и видит обоих подкидышей. Сидят на корточках в траве и плачут. Смотрит на них литовка и понимает, какое несчастье свалилось на ее голову. За укрывательство евреев, известное дело, расстрел. Надо взять детей за руки и отвести к немцам. Она мне честно призналась: вначале хотела так сделать. Даже взяла их за руки. Но когда почувствовала в своих руках эти детские ручки, увидела, как доверчиво они ей их протянули, у нее сердце сжалось, сама ведь мать, и ничего не смогла сделать. Не понимая еще, что она делает, быстренько заперла калитку, чтоб чужие не увидели и не донесли, и повела детей в дом. Умыла, накормила. Детям строго-настрого приказала молчать и ни жива ни мертва ждет с работы мужа. Как ему все объяснить? Что он скажет? Теперь уже отдать немцам этих детей, после того как она их своими руками помыла и накормила, - дело совсем невозможное. А что, если муж не согласится? Ведь она страшную беду привела в дом. Из-за этих детей погибнут ее собственные дети.
Я думаю, что вот тогда в ее глазах появилось то самое выражение, какое можно встретить только у евреев.
Пришел муж с работы. Она дала ему поужинать. И, когда совсем стемнело, она со свечой в руке повела мужа к кладовке, отперла ее и осветила спящих на рогожке еврейских мальчика и девочку.
Муж все понял. Он долго смотрел. Не сказал ни слова. Запер кладовку. И пошел спать. И всю ночь ворочался, кряхтел. Но ни слова не сказал.
Несчастье свалилось на эту семью. Прокормить надо уже не двоих, а четверых детей. Муж стал работать даже по ночам. Она пошла к людям стирать белье. А главное - все время страх. Вдруг немцы пронюхают? Или соседи донесут? Ведь дети живые, нельзя их все время под замком держать. Да и свои - малые, могут нечаянно сболтнуть. Кошмар, а не жизнь.
И действительно, кто-то пронюхал. Пополз слушок. Местечко маленькое, каждый знает, что у соседа в горшке варится. Двое детей - не иголка в стоге сена. Одним словом, конец приближался.
И тогда они бежали из местечка. За бесценок продали дом и скрылись ночью. Забрались в другой конец Литвы, где никто их не знал. Купили какую-то развалюху. Опять стали жить, прятать свое горе - двух подброшенных им еврейских детей. И все до поры до времени, пока и здесь кто-то не догадался, кого они скрывают у себя.
Снова пришлось все бросить. Снова обживаться на новом месте. Как они дождались прихода Советской Армии - одному Богу известно. Но дождались. Выжили. И детей сохранили.
Ну, думали, кончились их несчастья. Они не ждали, что кто-нибудь им скажет спасибо. Просто сделали доброе дело. И теперь можно зажить спокойно.
Но не тут-то было. Люди они простые, в политике ничего не смыслят и поступили, как им сердце подсказало. Записали обоих детей евреями, вернули им настоящие имена и фамилии. Думали, а вдруг найдутся родственники, будут их разыскивать. Хотели как лучше, а вышло боком. И им, и детям.
И вот ходит бедная литовка, обивает пороги. По сей день мучается с подкидышами, как курица с утятами. Поэтому, говорит, и пришла ко мне как к еврею. Помогите устроить детей. С мальчиком как будто пока все уладилось. Его взяли в армию. А что делать с девочкой? Никуда не берут ее. Помогите устроить на работу. Вы же еврей. Вы должны понять.
Вот так она мне говорит, эта литовка, и смотрит на меня с тем самым выражением в глазах, какое я встречал только у евреев.


ИСТОРИЯ О ТОМ, КАК ЯША ТРИ НЕДЕЛИ ИСКАЛ ГОСПИТАЛЬ, РАССКАЗАННАЯ ИМ САМИМ

- Послушайте меня, евреи. Пока нет клиента и Мирра не пришла, я вам расскажу историю, - вы будете смеяться и перестанете так скучно выглядеть.
Эти слова сказал парикмахер Яша, пряча ножницы и расческу в нагрудный карман белого халата с монограммой "Я".
Яша всегда улыбается. Улыбаются его толстые негритянские губы, улыбается широкий нос, улыбаются выпуклые, как у рака, глаза. Даже улыбается густая курчавая, вся в завитках, шевелюра.
У Яши нет ни одного своего зуба. Обе челюсти - из крупных металлических сверкающих зубов. Стоит ему разомкнуть свои толстые, словно надувные, губы, и нестерпимый блеск зубов озаряет его круглое скуластое лицо, как улыбкой. Поэтому вид у него всегда добродушный, что иные люди принимают за признак глуповатости. Но Яша далеко не глуп. Поверьте на слово.
Взять хотя бы его пиджак, который всегда висит на гвоздике возле зеркала, перед креслом, куда садится клиент. Другой человек повесил бы свой пиджак, как все люди, на вешалку в прихожей. А Яша держит его на рабочем месте, чтоб пиджак мозолил глаза клиенту. Вот именно, чтоб мозолил. Яша ой как не глуп.
У Яши на пиджаке висят три ордена и пять медалей. Висят себе и поблескивают. Кушать не просят. А клиент, даже самый отъявленный антисемит, скорее свой язык проглотит, чем неосторожным словом обидит Яшу. Да, парикмахер, да, еврей. Но ветеран войны, столько орденов и медалей. Кто его знает? Лицо-то добродушное, а на что способен - не угадаешь. Лучше не связываться.
И не связываются. Клиенты в кресле у Яши улыбаются, даже если он им полный рот мыльной пены натолкает. Улыбается Яша, улыбаются клиенты. А медали поблескивают.
Его напарник, старик Борухович, худющий, как скелет, с птичьей лысой головкой, сплюснутой по бокам и увенчанной на макушке, как у диковинной птицы, реденьким белым хохолком, откровенно презирает Яшу. И за то, что у Яши столько медалей, а у него - ни одной, и за то, что Яша всегда улыбается, а он, Борухович, как подобает серьезному мастеру, всегда хмур и неулыбчив, а главное, за то, что Яша - единственный из всех мужчин здесь, в парикмахерской, имеет семью: жену Мирру, которую Борухович тоже презирает, и детей.
Борухович презирает весь мир. Это у него началось после Освенцима, откуда его извлекли еле живым и где в больших кучах пепла после крематория остались его жена и дети. С тех пор он почему-то всех подозревает в неинтеллигентности и старается поменьше общаться. Бреет - молчит, стрижет - молчит, на любую шутку только плечами пожимает. А когда его спросят, отвечает, что привык иметь дело только с интеллигентными людьми. Но даже слово "интеллигентный" он произносит неграмотно, с непонятно откуда взятым акцентом: "интэллихентны".
Особенно презирает он Яшу за то, что ему иногда клиенты записывают благодарность в книгу жалоб и предложений, а Боруховичу - ни разу. Это при том, что Борухович - мастер первого класса, и еще до войны в Ковно к нему записывались в очередь, и в его парикмахерской стоял телефон.
- Посмотрите в окно: Мирра не идет? - спросил Яша. И когда все повернули головы к окну и убедились, что Мирра не идет, Яша начал свой рассказ.
- Тут, как я понимаю, нет ни одного человека, служившего в 16-й дивизии. Потому что иначе у него грудь была бы в медалях. Во-первых, остаться живым в 16-й дивизии и не иметь медалей - это исключено. Во-вторых, я бы такого человека знал лично. Я знал всех евреев в дивизии, а она состояла почти поголовно из одних евреев. А главное, у всех, я это уже заметил, кто был в 16-й дивизии, немножко нахальный вид. Это не потому, что он действительно нахал. А потому, что он остался жив и до сих пор этому не верит.
Сами понимаете, дивизию сделали такой не потому, что все литовские евреи хотели воевать. Все было значительно проще. Литовцы сами от немцев не бежали, удирали из Литвы одни евреи. И когда надо было делать литовскую дивизию, вот эту самую 16-ю, обшарили всю Россию и кроме литовских евреев почти никого не нашли.
Собрали нас на Волге, в Балахне. Никто не бывал в этом городе? Ну и не надо. Удовольствие маленькое. Единственное, что там было приличное - это бабы. Мирра не идет? Да, так вот бабы там были, как говорится, кровь с молоком. Но это могли оценить только офицеры. Нас же гоняли на учениях с утра до ночи, и мы приползали в казарму на карачках. Сами понимаете, что могло у нас быть на уме.
Одним словом, поехала дивизия на фронт. Командовать поставили русских офицеров, пару евреев и полтора литовца. Из Сибири. Они были такие же литовцы, как я. Даже хуже. По-литовски два слова знали. И такой акцент, что я по сравнению с ними был Кипрас Петраускас.
Официально во всех документах дивизия называлась 16-я литовская, а мы ее называли еврейская дивизия имени Литвы, и когда шли к фронту, все колонны пели только еврейские песни. Вместо строевых. Потому что еврейских строевых песен не было, а других песен мы не знали. В России как закон: идешь в строю - надо петь. Для подъема духа. То есть для поддержки штанов. Вот и пели.
Афн припечек брент а фаерл
Или
Вен дер рэбэ Эле-Мейлах
из геворн зэер фрейлах

Под наши песни легче танцевать, чем идти, и поэтому, когда навстречу попадались генералы, дружно подхватывали черт знает кем придуманную песню. Под нее было удобно идти в ногу. Я, кажется, еще не забыл слова:
Марш, марш, марш. Их гей ин бод.
Крац, мих ойс ди плэйцэ.
Нэйн, нэйн, нэйн. Их вил нит гейн.
А дайнк дир фар дер эйцэ.

Генералы не понимали слов и хвалили:
- Молодцы, литовцы! Славно поют!
Так мы пели, пока не попали под бомбежку. Можете себе представить. Земля и небо. Орловско-Курская дуга. Может, слыхали? Самое пекло. Сейчас даже в книгах пишут, что за всю войну таких боев не было. Короче говоря, от всей дивизии осталась еще хорошо если пятая часть. Потом в газетах писали про подвиги, про геройство. Возможно, со стороны виднее.
Но не об этом сейчас разговор. Нас отвели во второй эшелон на отдых и пополнение. Откуда взять пополнение в литовскую дивизию, если нет в России литовцев? И снова стали искать литовских евреев. И старых, и больных, и калек. В общем, прибыло такое пополнение, что, когда я увидел, сразу захотелось повеситься.
Я был командиром минометного расчета. И один из всего расчета остался жив. Вот мне и дали пополнение. Есть всякие евреи. Но мне дали отборных. Шлимазл5 на шлимазле. Не откуда-нибудь, а из Паневежиса.
- Из Паневежиса он хотел иметь интэллихентных людей, - через плечо, показав бритвой на Яшу, съязвил Борухович, который, казалось, не слушал его рассказ и подчеркнуто старательно брил своего клиента.
- Вот именно. Это надо было видеть. Несчастные сапожники, портные, парикмахеры. Не только мину, винтовку в руках никогда не держали. Сколько цорес6 я с ними имел! Как я их материл по-русски! Ничего не помогало. Они просто лишились рассудка. Мину держат кончиками пальцев, как дохлую мышь, суют ее в трубу не тем концом, что надо.
Ну, я понял, пришел мой конец. Если немцы до меня не добрались, то мое паневежское пополнение обязательно взорвет всю батарею, и я попаду на небо еще до первой команды: "Огонь!"
Но Бог был милостив. Не знаю как, но до выхода на передовую мы не взорвались, и кое-как я их расставил по своим номерам и жду, что будет, когда прикажут открывать огонь. Хорошего, конечно, ничего не жду. Лишь бы легкую смерть Бог послал.
К счастью, немцы нас опередили. Ударили из шестиствольных и накрыли мой расчет. Моих паневежцев никого даже не зацепило. Что-что, а зарываться в землю они научились. Единственный осколок попал в меня. В руку.
Знаете, когда ранит, сначала не больно, только кровь видишь. Когда я увидел, что кровь хлещет из руки, я так обрадовался, что чуть не заплакал от счастья.
Все! Я спасен! Мои паневежцы уже меня не взорвут. Я ранен, и по закону мое место в медсанбате.
Но надо знать порядки на фронте. Попробуй найти медсанбат во время боя, да еще когда немцы ведут артиллерийский обстрел.
Ищи ветра в поле. И я пошел искать медсанбат. Кровь хлещет, кругом снаряды и мины рвутся, а я улыбаюсь от счастья. Со стороны меня можно было принять за сумасшедшего. Но это если не знать, от кого я ушел, что чудом спасся от моих паневежцев.
Ищу здесь, ищу там - медсанбата нет. Хоть бы одного живого санитара встретил! Даже не пахнет. Прошел уже несколько километров, вижу - деревня. И там одни бабы.
Никто из вас не был в Орловской области? Посмотрите в окно. Мирра не идет? Я вам скажу, там такие бабы - сойти с ума. Они мне перевязали руку, накормили, как ребенка, уложили в кровать. Вы действительно не бывали в Орловской области? Тогда вы много потеряли.
Рисунок Евгения Ройтмана Пожил я у этих баб, как барон, два или три дня. Какие то были дни! Мирра не идет? Что тут говорить! Но понимаю, пора кончать, надо искать медсанбат.
Пошел дальше. Где медсанбат? Какой медсанбат? Попал в другую деревню. Поверьте мне, таки очень жаль, что вы не были в Орловской области. Какие там бабы! Ой, мне кажется, Мирра идет! Нет? Ну, тогда еще можно поговорить.
В общем, и во второй деревне была не жизнь, а малина. Я там попал к одной - ну, это словами не объяснить, даже не заметил, как неделя пролетела.
Но медсанбат все-таки надо найти. Я пошел дальше. Смотрю: снова деревня. Послушайте меня, евреи. Если вы не бывали в Орловской области, так мне с вами не о чем разговаривать.
Когда я после третьей деревни все же нашел медсанбат, то от моего ранения уже следа не осталось. Все зажило, как на собаке. Вот этот шрам остался. С двух сторон. Ранение сквозное. Зубы мне выбило потом, в Восточной Пруссии.
Яша закатал рукава халата и показал волосатую кисть, на которой бугрился, как шов от электросварки, след ранения. Все евреи придвинулись, чтоб рассмотреть. Франя даже почему-то понюхала руку. Один Борухович не отошел от своего кресла и продолжал старательно брить клиента, хотя и скосил глаза поверх очков.
- В госпитале меня даже чуть дезертиром не посчитали, - рассмеялся Яша. - И в тот же день отправили на фронт. Куда бы вы думали? В родную литовскую дивизию. Я когда приехал, как раз прошли сильные бои и никого из знакомых в живых не застал. А от моего минометного расчета, от несчастных паневежцев, даже запаха не сохранилось. Снова надо ждать пополнение... Тут уж был смех, я вам скажу...
Но Яше не дали рассказать, какой был смех, потому что пришел клиент, евреи пропустили его без очереди, и Яша пошел к креслу и стал о ремень точить бритву, все еще улыбаясь и качая густой курчавой шевелюрой.

© Мишпоха-А. 2005-2011 г. Историко-публицистический журнал.
1