Закопанный ключ от прошлого

Давиду Иосифовичу Массарскому 86 лет. Он живет в Витебске. Ходит с палочкой, сказываются фронтовые ранения, осколки до сих пор в ноге. «Наверное, уйду с ними», – грустно говорит ветеран. Но он довольно живо и обстоятельно рассказывает о своей жизни, память не подводит его, иногда шутит, и беседовать с ним приятно.

– Что вам рассказать о Шумилино? – повторяет он мой вопрос. – Я родился в 1926 году и до самой войны прожил там. После войны приезжал на родину, но это уже было другое Шумилино.

Фамилия Массарский распространенная в этих местах. И я спросил Давида Иосифовича о родственниках.

– Близких родственников среди Массарских у нас не было, ну, а дальних… Может, я не знал в те годы обо всех родственниках. Другие были интересы.

Я попросил рассказать о родителях, и Массарский стал рассказывать.

– Отец был из большой и бедной семьи. Он 1900 года рождения. У него было два брата и три сестры. Деда звали Юда. И дед, и отец (Давид Иосифович называет его «батька») работали у одного богатого еврея. Хозяин давал им товары, они обходили деревни и продавали или обменивали их на сельхозпродукты.

«Я стал человеком благодаря Советской власти, – вспоминал мой отец. – Когда работали на хозяина, жили впроголодь. Хозяин собак кормил мясом, которое мы редко видели».

Когда установилась Советская власть, Иосиф Массарский стал учиться. Овладел грамотой. У него была торговая жилка. Он пошел работать заготовителем в сельпо. Крупный рогатый скот, кролики, птица – он сразу определял качество товара. И не ошибался. Работал в заготовительном ларьке, в Шумилино был такой возле базара. До 1935 года мы жили в Сиротино, а потом перебрались в Шумилино, купили домик.

У меня было три брата. Старший Гдаля (его чаще называли Гриша), Боря и младший Юра.

С Гришей случилось несчастье. Это было еще до войны. Он катался с горки на коньках. Упал и ударился головой. А через две недели умер.

Мамина девичья фамилия Красильщикова. Звали ее Мейта (Маня). Ее отец Хаим Красильщиков был в Сиротино старостой синагоги, небедный был человек. Отец и мама встречались, дружили. А когда решили пожениться, Хаим Красильщиков встал на дыбы, сказал: «Куда брать такого бедняка?!». Отец был решительный человек и заявил, что, если ему не разрешат жениться на Мане, он повесится. В местечке пошли разные слухи. И Хаим согласился отдать дочь за Иосифа Массарского.

Отец прожил с мамой шестнадцать лет, нажили четырех детей, а потом они развелись. Это было в 1939 году. Отец так все оформил, что мама поначалу не знала о разводе. В те годы в местечках в еврейских семьях редко случались разводы.

Отец встретил женщину – Елену Семенюк. Она до этого училась в Москве в партийной школе, потом ее прислали на работу в Шумилино в райком партии. Открывали ресторан, и ее назначили директором. Отец ездил с ней по деревням заготавливать мясо, и они сошлись.

Про отца в Шумилино говорили, что он сумасшедший. Бросил семью, стал жить с русской женщиной. У Елены уже был сын Валера.

Жили мы в это время материально очень трудно. Мама подрабатывала портнихой. Но разве можно прокормить семью за те копейки, что она зарабатывала... Я приходил к батьке в ларек и говорил: «Дай на хлеб деньги». Он лез в карман, обычно долго копался, и доставал самую мелкую купюру. Я говорил ему: «Разве этого хватит на хлеб?» Тогда он снова лез в карман и доставал еще одну мелкую купюру.

А потом отец и Лена решили взять меня к себе. С 1939 года я стал жить у них. Почему выбрали меня? Я был старший из троих братьев, наверное, был самый смышленый. А младшие – Боря и Юра остались жить с мамой.

До войны я успел окончить семь классов.

Дома о надвигающейся войне не говорили. Правда, мы замечали, что по железной дороге в сторону Полоцка чаще, чем обычно, шли военные составы.

После 1939 года в Шумилино появились польские беженцы. Их было человек восемь. Один из них снимал квартиру у мамы. Он работал столяром. Беженцы говорили о том, что творят немцы, о том, что они преследуют евреев. Но мало кто прислушивался к их рассказам.

22 июня утром по репродуктору передавали военные патриотические песни. У нас дома был репродуктор, и, когда диктор сообщил, что в 11 часов с важным сообщением будет выступать Молотов, все собрались у большого репродуктора – «черной тарелки», которая висела около шумилинского радиоузла. Он находился около вокзала с правой стороны.

Когда сообщили, что немцы вероломно напали на нашу страну, установилась мертвая тишина. Мы были воспитаны на песнях:  «Красная Армия всех сильней», «Нас не тронешь, мы не тронем, а нас тронешь, спуску не дадим…» Всем внушали, что война, если она начнется, будет вестись на чужой территории...

Потом началась суета, паника. Люди забегали, мужчины пошли в военкомат. Через два дня приказали всем рыть в огородах землянки, держать там запас продуктов, воды. Ходили из райкома, райисполкома – проверяли. По вечерам проверяли светомаскировку, предупреждали, чтобы не включали свет. Шумилино бомбили пару раз и то район железной дороги. Но немецкие самолеты через нас летали часто.

Польские беженцы как-то незаметно в первые же дни уехали из Шумилино, подальше от границы. Они понимали, что оставаться здесь опасно.

Если бы власти нас предупреждали, что немцы расправляются с евреями, цыганами, партийными, что опасность грозит женщинам, старикам, детям, люди бы поднимались и уходили. А так ведь никто ничего официально не говорил...

Отца мобилизовали на третий день войны. Но была такая неразбериха. Их отправили в сторону Смоленска. Потом решили вернуть обратно на запад. Отец забрал с собой ключ от ларька. Считал, что война продлится недолго, он вернется обратно и откроет свой ларек. Когда понял, что все гораздо серьезнее, закопал ключ под деревом, где-то на Смоленщине. Думал, когда пойдет обратно, откопает.

– После войны мы смеялись над ним, – грустно улыбается Давид Иосифович, – и спрашивали: «Ну, как, нашел ты свой ключ?» Он отвечал: «Не нашел даже место, где его закопал». Во время одной из бомбежек Иосифа Массарского тяжело контузило. В армии он прослужил до конца войны, но был уже в нестроевых частях.

Из Шумилино те, кто был побогаче успели уехать. Кто на подводах, кто в первые же дни по железной дороге. А старики, многодетные семьи... Куда им было двигаться?

– Утром 3 июня по радио выступал Сталин. Днем я сходил к маме, – продолжает свой рассказ Давид Иосифович. – Мы говорили, что, возможно, надо будет уходить из Шумилино.

Вечером Елена Семенюк сказала, что от военкомата уходят машины. Они поедут в Казьяновский лес, там мы переждем бомбежки, обстрелы, а потом вернемся домой. Она сказала: «Чего нам с твоей мамой отца делить? Пускай она тоже едет с нами и ребят возьмет. А если сама не поедет, пускай хоть кого-то из ребят отпустит. Там будет спокойнее». Елене дали подводу от райкома, мы погрузили в нее по одному «хатулю», больше брать не разрешали, взяли документы, самое необходимое на первое время и заехали к маме. Я, как сейчас, помню, ее слова: «Ай, сынок, если суждено нам жить – мы останемся жить. Что мне немцы сделают? Я буду при них шить, как и сейчас шью». И она осталась дома, и два моих брата остались с ней.

Около военкомата стояло 16 или 17 машин-полуторок. В них погрузилось районное начальство и их семьи, семьи работников милиции, семьи армейского комсостава. Мы поехали в Казьяновский лес. Простояли там два дня. Потом приехал кто-то на мотоцикле, сказал, что немцы наступают и скоро будут здесь, нам надлежит двигаться в Россию в город Иваново.

Как и многих эвакуированных, нас переселяли с места на место, пока мы не оказались в Татарии.  Жили в совхозе. Меня сразу определили подсобником к кузнецу, потом я учился на тракторных курсах и работал трактористом. Елена Семенюк заведовала столовой.

В ноябре 1943 года меня призвали в армию. Три месяца я учился в училище на воздушного стрелка-радиста, а потом попал на Северный флот. Воевал на Кольском полуострове. У меня 19 боевых вылетов. Награжден двумя орденами Отечественной войны, медалями. В 1944 году наш самолет подбили, меня ранило, мы сумели дотянуть до своих. Это был мой последний боевой вылет. Я попал в госпиталь.

В 1945 году, когда выписался из госпиталя, получил отпуск и приехал в Шумилино. Городок был разбит, много домов сгорело. Никого из довоенных друзей не встретил, все они погибли, но от соседей узнал, что произошло с мамой и братьями.

Немцы их, как и всех евреев местечка, закрыли в гетто. Приказали нашить на одежду желтые латы. Кушать ничего не давали. Люди болели, пухли от голода. Два моих брата незаметно выходили из гетто и отправлялись по окрестным деревням. Нашего отца там знали, говорили, что Массарского дети пришли, и давали хлеба, картошки, свеклы. Так они и жили. 19 ноября братья тоже ушли из гетто. А когда возвращались обратно, их встретили соседи и сказали, чтобы они не ходили туда. «Всех евреев увели и расстреляли». Но Борис и Юра побежали к гетто, там была мама, и они хотели узнать, что с ней. Из окна одного из домов их увидел полицай. И на том же месте расстрелял моих братьев.

В Сиротино убили моего деда Хаима Красильщикова. Мне рассказывали, что полицай тянул его за бороду к месту казни.

В армии я прослужил до 1951 года.

Елену Семенюк, как только освободили наши места, вызвали в Белоруссию, она стала работать заведующей отделом агитации и пропаганды Улльского райкома партии. После демобилизации туда же вернулся и мой отец, стал снова работать заготовителем.

Я после демобилизации окончил техникум физкультуры в Витебске, потом – институт физкультуры. И до самой пенсии работал в техникуме, в училищах преподавателем.

Вот такая моя биография, такая история семьи Массарских.