Библиотека журнала "МИШПОХА" Серия "Мое местечко". "УНЕСЕННЫЕ ВЕКОМ".








ПРАВЕДНЫЕ ЛЮДИ

Праведные люди

В 2003 году я писал очерк о людях, которые спасали евреев в годы Великой Отечественной войны, но по разным причинам до сих пор так и не удостоены почетного звания «Праведник Народов Мира». Одна из историй рассказывает о семье Щелкуновых. Она была написана на основании письма, полученного от Фаины Фидерак. Сейчас она живет в Минске. Насколько я понимаю, публикацию увидели в Израильском музее Героизма и Катастрофы Яд-Вашем. Вышли на Валентину Андреевну Щелкунову (Лепешкину). Ее родители и она с сестрой спасали еврейских детей. Сотрудники Яд-Вашема просили ответить на вопросы, а фактически подтвердить, все ли верно в воспоминаниях Фаины Фидерак. Это необходимая процедура для официального присвоения звания «Праведник Народов Мира».

Письмо за Валентину Андреевну в Яд-Вашем написала ее двоюродная сестра – очень активная женщина. А сама Лепешкина только махнула рукой и сказала: «Буду я писать письма...».

Это письмо случайно нашло меня. Я приехал в Шумилино вместе с работниками Витебской еврейской благотворительной организации «Хасдей Давид». Именно их просили отправить письмо в Яд-Вашем. Прочитав его, с разрешения авторов, в благотворительной организации решили оказывать Лепешкиной посильную помощь: покупать дрова, лекарства. Валентина Андреевна живет одна: муж умер, дети разъехались. Недавно она вышла из больницы, так что помощь пришлась кстати.

Мы сидели на кухне. В доме жарко натоплено. Мимо окон постоянно курсирует маневровый тепловоз. От крыльца до железнодорожных путей метров тридцать, а до вокзала станции Шумилино – метров сто.

Я включил диктофон, и Валентина Андреевна начала рассказывать.

Готовя эту публикацию, сравнивая услышанный рассказ, письмо в Яд-Вашем и воспоминания Фаины Окунь, я вносил некоторые уточнения, добавления. Но, несмотря на то, что прошло более шестидесяти пяти лет, память уже пожилых женщин абсолютно четко воспроизводила давние события. Рассказы совпадали даже в мельчайших деталях. Я понимал, что это одни из самых запоминающихся эпизодов их жизни.

– Папа мой Андрей Иванович Щелкунов до войны работал в Витебске на железной дороге грузчиком, – рассказывала Валентина Андреевна. – Не хотел вступать в колхоз и отправился на работу в город. Мы жили на хуторе Ферма, в 18 километрах от Витебска.

Мама, Надежда Дмитриевна, тоже не вступала в колхоз до конца тридцатых годов. На хуторе родилась в 1933 году моя младшая сестра Лиза.

Когда стали укрупнять поселки, нас переселили с хутора в Новую деревню, другое название Новозароново (ныне Сиротинского сельсовета Шумилинского района). Мама, это было уже перед самой войной, пошла работать в колхоз. От Новозароново до Витебска 25 километров.

Отца в 1941 году в армию не взяли, у железнодорожников была бронь. Немцы заняли Витебск, и отец ушел пешком домой в деревню. Мы стали достраивать дом, надо же жить где-то.

В деревне не было немецкого гарнизона и своих доморощенных полицаев не было.

Валентина Андреевна, вероятно, оценивая события тех лет, сказала: «В нашей деревне ангелы жили одни».

Мы знали, в Новозароново ходили разговоры: «В Леончихиной бане прячутся еврейские ребята». Леончиха – наша соседка, жила через три дома. Ее звали Жукова Анастасия Васильевна. Муж был на фронте, в доме жило семеро своих детей.

Настал Покров – православный праздник. Это было 14 октября 1941 года. Как раз в тот день выпал снег. Вообще зима 1941 года была очень ранняя и суровая.

Наш дом стоял третий с краю деревни. Мимо шла дорога. Смотрю в окно: дети идут, взявшись за руки. Не наши, не местные. Я говорю маме: «Видно, это те ребята, что у Леончихи в бане прятались». Но мы слышали, что там трое было, а здесь двое: мальчик и девочка. Идут, трясутся от холода.

Я говорю:

– Мама, давай позовем их в дом, накормим.

– Ну, давай, – согласилась мама.

Из воспоминаний Фаины Федерак я знал, что до войны эта семья жила в Витебске. Глава семьи Александр Федерак был военным, его жена Зинаида работала на одной из фабрик. Росло у них трое детей: Володя – старший, к началу войны школьник младших классов, Феня и Юра.

В сороковом году началась финская кампания. Александр Федерак ушел на фронт и не вернулся. Мать одна поднимала детей. Тяжело было, но она бы сумела поставить их на ноги, если бы не война. Зинаида Федерак погибла во время бомбежки Витебска. Старший брат Володя, мгновенно повзрослев, взял на себя заботу о младших. Он вывел их из горящего города, и дети стали скитаться по деревням. Кушали, что выпросят, спали, где пустят. Иногда приходилось ночевать под открытым небом.

С июля по октябрь скитались дети. Те, кто их прятал, знали, что за укрывательство евреев им и их семьям грозит расстрел. И Жукова Анастасия Васильевна знала об этом, но не сообщила в полицию, не прогнала сирот.

– В нашу деревню они заходили со стороны Гришанов, – продолжает рассказ Валентина Андреевна. – Значит, там тоже у кого-то прятались. Мы не расспрашивали, а дети уже понимали, что лишнее говорить нельзя.

Мама поставила на стол еду. Они что-то съели, а хлеб спрятали в свои торбочки. За плечами у каждого из них были небольшие мешочки. В них лежали сырые картофелины и свекла. Хлеб они спрятали про запас. Сидели за столом и все время держались за руки. Они и после часто так ходили, взявшись за руки. Фене было пять лет, а Юре – три.

Стала мама их расспрашивать, кто они, откуда... Дети вначале молчали и только испуганно смотрели на нас. Когда мама сказала: «Вас же было трое, куда делся третий?», они стали рассказывать, что их старший брат Володя довел их до деревни, а сам повернул в сторону леса, сказал, что пойдет искать партизан. С тех пор ребята больше его не видели. Феня пыталась разыскать брата после войны, но безуспешно.

Дети покушали и смотрят на маму, отца, а у тех язык не повернулся выпроводить их на улицу, на мороз и снег.

Одеты дети были, не приведи Господь. Ботиночки все сношенные, считайте, голыми ступнями по снегу ходили, у мальчика пальтишко черненькое, без подкладки. А девочка, даже не помню, в чем была, тряпье какое-то порванное со всех сторон.

Мама сказала ребятам, чтоб залазили на печку. Нагрела воды и вымыла их. Они мылись, наверное, первый раз за много месяцев.

Так Феня и Юра остались у нас.

Соседи все знали. Деревня большая была – 35 домов. Говорили: «Жиды, жиды». Но никто не выдал.

Фаина Александровна Окунь вспоминает, что хозяйку дома они называли тетей, а ее мужа – дядей. Хозяйские дети стали им сестрами, вместе шили куклы, делали игрушки.

Деревня Новозароново находилась возле леса. Немцы заезжали сюда нечасто и ненадолго. Наверное, все-таки побаивались партизан. Но, когда они появлялись, хозяева быстренько уводили детей в огород за кусты. Да и сами дети уже все понимали. Они не выходили за калитку, играли только во дворе. И когда появлялся кто-то незнакомый, мгновенно прятались. У Фени и Юры были темные волосы. Надежда Дмитриевна одевала девочке белую косынку, а мальчику шапку, чтобы не привлекать внимания. Но все же однажды Щелкуновы не успели спрятать детей. И сказали немцам, что это их мальчик и девочка. Те переглянулись и ушли.

Как говорится: «В семье не без урода». Был в деревне такой Гривко. Это прозвище. Имя стерлось в памяти. Он время от времени заходил в дом к Щелкуновым и угрожал, что донесет немцам. Не потерпит, чтобы здесь прятали еврейских детей. Надежда Дмитриевна, чтобы задобрить Гривко, давала ему сало, другие продукты, самогон.

Но все же в управе узнали, что Щелкуновы прячут евреев. Управа находилась в деревне Завязье, это в нескольких километрах от Новозароново. Приехал бургомистр Скоринкин с полицаем. Спрашивают:

– Ну, что, Дмитриевна, с этими жиденятами делать будешь?

Щелкунова долго молчала, а потом ответила:

– Что хотите, делайте, только не моих глазах. Чтоб мои глаза это не видели.

Бургомистр с полицейским переглянулись и ушли. Наверное, решили переложить черную работу на других. Но больше ни полицаи, ни бургомистр в доме у Щелкуновых не появлялись. Говорят, в управе секретарем работала женщина, по прозвищу Какчиха. Трудно сказать, в силу каких причин, но уберегла она еврейских детей от расправы.

За бургомистром Скоринкиным охотились партизаны, но он сумел избежать расправы и дожил до прихода Советской Армии. Потом его судили, дали большой срок и отправили отбывать наказание в Республику Коми.

– Зимой 1941 года в деревнях был голод. С осени запасов не сделали, в магазинах ничего не купишь. Стали делить колхозные запасы – жить-то надо, – рассказывает Валентина Андреевна. – Старые колхозники получали побольше и картошки, и зерна. Нам выделили немного, и на Феню с Юрой дали. Правда, некоторые говорили, что не надо на них ничего давать. Кто они нам? Но большинство решило, что на ребят надо выделить продовольствие.

Вот так и жили Феня с Юрой и 1942-й год, и 1943-й. С едой легче стало. В 1942 году подели колхозную землю на наделы, засеяли. Осенью собрали урожай. Так что и с картошкой были, и с зерном. Зерно в 1943 году, когда шли бои возле нашей деревни, отец даже закопал, чтобы оно не сгорело.

Под Новый 1944 год Новозароново освободили. Во время артобстрела снаряд попал в наш дом, снес кусок стены, сломал печь, но все же стены и крыша остались. Отца забрали в Советскую Армию. В это время на деревню обрушилась эпидемия тифа. Заболела мама, мы с сестрой, а Феня с Юрой – остались здоровыми. Как будто Бог их берег.

В нашей деревне стояли части нашей армии. А линия фронта проходила рядом, у деревни Язвино Шумилинского района. Весной ожидали большие бои, и мирных жителей решили эвакуировать под Городок. Военные выделили лошадей, сказали, что можем взять с собой то, что считаем необходимым. Мы взяли одежду, запасы картошки. Феня и Юра поехали с нами. Сначала нас разместили в районе Городка, а потом отправили дальше на восток, под Велиж. Жили мы в деревне Губа на берегу Западной Двины. Там в колхозе работали, хозяйке, у которой жили, помогали. Сначала она нас принимать не хотела, а когда расставались – плакала. Когда наши войска пошли на запад, нам предложили вернуться домой, а ребят хотели оставить там – в детском доме. Они стали плакать, проситься, говорили, что, если и будут жить в детдоме, то рядом с нами. Поплыли мы на баржах до Витебска, а оттуда добирались до дома.

От деревни оставалось всего пять домов, и в том числе наш. Видно, Бог нам помогал. Поселилось нас пять человек и семья Жуковой с семью детьми. Спали на полу, но все уже ждали Победы, возвращения с фронта мужчин.

В начале 1945 года опять на нас обрушился голод. Мама думала-думала и решила отвести ребят в детдом в деревню Лесковичи. Это недалеко от нас. Феня и Юра, хоть и плакали, но пошли на новое место. Они часто из детдома прибегали, а летом целыми днями у нас были.

Вспоминая Лесковичский детский дом, Феня Александровна, как сейчас, видит перед глазами длиннющий деревянный стол, за которым сидят 50-60 остриженных наголо малышей. На столе большие деревянные миски, по одной на 5-6 детей, и у каждого по деревянной ложке. Дети едят из общей миски овсяный, из непросеянной муки, кулеш. Кто сколько успеет схватить, а кто не дотянется – останется голодным. Потом вместо мисок появились консервные банки. Тяжелую осень пережили и зиму, весной и летом стало легче…

В детдоме Феня пробыла 11 лет, Юра – 7. Потом его отправили в ремесленное училище.

– В сорок пятом вернулся с фронта отец, – продолжает рассказ Валентина Андреевна. – Он получил тяжелые ранения, и у него сидел осколок в голове. К 1949 году ему стало совсем плохо. Его положили в Минск в институт, и там он вскоре умер.

Феня стала работать на почте в деревне Островно, потом вышла замуж и перебралась в Минск.

Юра уехал работать на Донбасс.

Феня Александровна часто приезжала в гости к Щелкуновым, Валентина гостила у нее в Минске.

Прошли десятилетия. Умерла Надежда Дмитриевна, не стало Елизаветы Андреевны.

Феня Окунь и Валентина Лепешкина уже пожилые женщины, нет сил часто приезжать друг к другу, но они перезваниваются, интересуются делами, считают себя родными людьми.

 

HLPgroup.org
© 2005-2012 Журнал "МИШПОХА"  
1