Библиотека журнала "МИШПОХА" Серия "Мое местечко". "УНЕСЕННЫЕ ВЕКОМ".


Добромысли. Гуторовская улица.
Добромысли. Гуторовская улица.

Памятник воинам, павшим при освобождении освобождении Добромыслей
Памятник воинам, павшим при освобождении освобождении Добромыслей

Азаркевичи – довоенные жители местечка Добромысли.


Азаркевичи – довоенные жители местечка Добромысли.


Азаркевичи – довоенные жители местечка Добромысли.
Азаркевичи – довоенные жители местечка Добромысли.

Уроженка Добромыслей Шлеймович с фотографией родственников, погибших в местечке в годы войны.
Уроженка Добромыслей Шлеймович с фотографией родственников, погибших в местечке в годы войны.

Довоенные жители местечка Добромысли:

Хава Альтман.
Хава Альтман.

Гдалья Альтман.
Гдалья Альтман.

Сима Альтман.
Сима Альтман.

Семья Альтман. 1934 г.
Семья Альтман. 1934 г.

Дачники на реке Чернице.
Дачники на реке Чернице.

Открытие памятника расстреляным евреям местечка Добромысли. 2002 г.
Открытие памятника расстреляным евреям местечка Добромысли. 2002 г.

Открытие памятника расстреляным евреям местечка Добромысли. 2002 г.
Открытие памятника расстреляным евреям местечка Добромысли. 2002 г.


УНЕСЕННЫЕ ВЕКОМ

УНЕСЕННЫЕ ВЕКОМ

Деревня с названием Добромысли. Сегодня – это центр сельского совета Лиозненского района, а когда-то – известное еврейское местечко Добромысль с богатой историей.

Нет точных данных о времени его основания. Но если судить по хасидским преданиям, то отсчет следует вести с начала XVII века. 

Есть легенда, объясняющая красивое название Добромысль. Когда-то, в старые времена, на тракте, ведущем из Любавичей в Витебск, на этом месте стояли только корчма и заезжий двор. Здесь останавливались проезжие, среди которых было много торговых людей. В иные дни всем даже не хватало места в заезжем дворе. Корчмарь еврей решил сделать новые пристройки. Он рассказал об этом местным белорусам, которых собирался нанять на работу, и те ответили: «Добрая мысль», то есть хорошая мысль. Вскоре было построено несколько новых домов, и место стало называться Добромысль.

Рядом с заезжим двором стали селиться люди. Их привлекал тракт, по которому по тем временам было довольно оживленное движение. Торговые люди везли товары в Любавичи, где в XIX – начале XX века проходила крупнейшая в Могилевской губернии ярмарка с денежным оборотом более 1,5 млн. рублей.

С 1813 года резиденцией второго Любавичского ребе Дов Бера стали Любавичи. Хасиды, последователи Любавичского ребе, ехали и шли из многих городов и местечек, чтобы увидеть, услышать, получить совет от своего цадика1. Дорога из отдаленных мест занимала тогда много дней. Паломники останавливались в Добромысли на ночлег. Все это приносило доходы добромысленским жителям.

Местечко Добромысль часто упоминается в хасидских преданиях.

По меньшей мере, дважды на довольно продолжительный срок сюда приходил реб Борух – отец основоположника ХАБАДа2 и первого Любавичского ребе Шнеура-­Залмана.

В Добромысли жил праведный и странный еврей реб Авраам-Беньёмин. (Впрочем, праведники всегда кажутся странными для окружающих.) Реб Авраам-Беньёмин не гнался за богатством, хотя работал не покладая рук. В его хибарке никогда не было вдоволь еды, но в пятницу вечером, проходя мимо его окон, можно было почувствовать, что такое для еврея настоящая субботняя радость. Реб Авраам-Беньёмин всегда был весел, добродушен, в хорошем настроении. Когда его сочувственно спрашивали, как он поживает и каковы его дела, реб Авраам-Беньёмин отвечал:

– О чем тужить? Мой старшенький паренек Шломо учится в иешиве3, Довид-Арье и Хаим-Элиягу – в хедере4, а малыши учатся понемногу голодать...

Одним из первых раввинов Добромысли был Малкиел-Цви. Он умер в 1630 году, и его место занял тридцатилетний сын Танхум-Шмуел.

Любимцем добромысленских евреев стал зять Танхума-Шмуелареб Гавриел. Умный, добрый, веселый, он учил местных евреев, как избегать сплетен. Говорил, что это яд, отравляющий жизнь. Учил, как улучшать отношения не только между мужем и женой, но и между соседями.

Реб Гавриел был раввином до 1730-х годов. После его смерти раввином местечка стал его зять реб Зевулул-Мордехай. Внук реб Гавриела был женат на дочери гаона (мудреца) из соседнего местечка Бабиновичи реб Тувьи-Ашера. Я подробно останавливаюсь на раввинских династиях, потому что хасидское учение, философия хасидизма в этих краях получила широкое распространение.

Предприимчивые люди, а жило их здесь немало, выращивали и продавали лен, картофель, овощи, яблоки. В 1858 году в Добромысли было заложено пивоваренное производство, которое, впрочем, просуществовало недолго.

Лесной бизнес в те времена был одним из самых востребованных и процветающих в здешних краях. Белорусский лес пользовался хорошей славой и покупался в Европе и Америке. Добромысленские жители активно занимались разработкой и продажей леса. Его сплавляли по рекам Чернице, Лучёсе и Западной Двине до Балтийского моря. В местечке были построены крупные склады для хранения леса.

Красота здешних мест также привлекала людей. Добромысль находится в песчаной долине, окружена сосновыми борами и березовыми рощами. В реке Чернице была исключительно чистая вода, а воздух считался целебным, особенно для легочных больных.

В 1830-х годах Добромысль получила статус местечка. Жители этого населенного пункта стали считаться мещанами5. Согласно принятым на территории Российской империи в 1882 году «Временным правилам», евреям было запрещено селиться, приобретать и арендовать недвижимость в селах и деревнях. Местечки под этот запрет не попадали. В местечках, насчитывающих не менее десяти дворов, разрешалось образовывать мещанские общества, которые могли избирать старосту.

В 1851 году в местечке Добромысль проживали 353 еврея, в 1865 году – 298, в 1869 году – 228.

В середине XIX века здесь действовали синагога и четыре хедера. Раввином был Хаим Минц. В 1870 году раввином стал Иехезкель Казаков.

(Российская Еврейская Энциклопедия, Москва, 1994)

«Жителей в Добромысли к 1880 году насчитывалось: 161 мужчина и 171 женщина, в том числе православных – 27 мужчин и 33 женщины, евреев – 134 мужчины и 138 женщин (еврейское население составляло 81,9% – А.Ш.), домов деревянных – 47 (из них 7 принадлежат христианам, 40 – евреям), одна деревянная лавка, одна каменная православная церковь и одна еврейская молитвенная школа (синагога).

В Добромысли находились волостное управление и народное училище».

(«Опыт описания Могилевской губернии».
Под редакцией Зембовицкого, стр. 108, т. II, Могилев, 1884).

Последняя синагога в Добромысли построена в 1890 году. Она находилась на Бабиновичской улице и была сделана из дерева.

(Государственный архив Витебской области (ГАВО),
ф. 1821, оп. 1, д. 142, л. 18.;ГАВО, ф. 2356, оп. 1, д. 31, л. 22).

Перед Первой мировой войной купец Барышкин откупил у помещика Комаровского пять тысяч гектаров леса. Построил два лесопильных завода: один на Лысой горе, второй – рядом с местечком Добромысль. Здесь пилили лес, делали доски, рейки.

В 1908 году в местечке проживало 646 человек, из них евреев – 618. Еврейское население занималось портняжным, сапожным, столярным и кузнечным ремеслами, извозом, работало на лесопильном заводе, вело торговлю лесом, мелкую торговлю с жителями окрестных деревень.

Идиш повсеместно звучал на улицах местечка. Белорусы, русские не только понимали язык, но и при случае могли говорить на идише. Еврейские праздники становились праздниками всего местечка.

В начале XX века почту в Добромысль доставляли на конях по почтовому тракту из Лиозно, а дальше ехали в Бабиновичи. Занимались этим нелегким трудом два человека – Максим Лагунов и Велиан Долганов.

Однажды в дом Соломона Гадаскина почтальон принес почтовую открытку. Она была отправлена из Иркутска почти пять месяцев назад. Для тех лет – вполне нормальный срок доставки корреспонденции. Адрес был написан по-русски, а весь остальной текст – на идише. Сын Соломона – Исаак писал, что он и его семья, благодаря Богу, здоровы, у них родился третий мальчик, назвали его Янкелем. Дети приносят в дом радость. Он много работает и, возможно, летом следующего года навестит родителей.

Открытка была написана в 1913 году. Дождались Соломон Гадаскин и его супруга сына или нет, я не знаю. Открытку случайно увидел у коллекционеров. Как Исаак попал в Иркутск, кем там работал, выяснить не смог. Проходит время, и стирается память о целых поколениях.

Фамилия Гадаскин в начале XX века была довольно распространенной в Добромысли. Но конкретные факты биографии мне удалось узнать только о Семене Абрамовиче Гадаскине, 1920 года рождения, погибшем на фронте в 1945 году, перед самым окончанием Великой Отечественной войны. Не знаю, приходился он родственником Соломону и его сыну Исааку, или нет.

В XIX – первой трети XX века ежегодно 19 августа, на яблочный Спас – христианский и народный праздник, в Добромысле устраивалась большая ярмарка. Съезжались люди из окрестных деревень, местечек и даже из Витебска, Орши, Смоленска. Продавали, покупали, договаривались о будущих покупках. Приезжали, чтобы узнать новости, поговорить. Праздник был большой. После торгового дня мужчины обычно пропускали по стаканчику вина или чего-нибудь покрепче, и тогда разговорам не было конца. Ярмарка проходила на улице и на площади, где стояла пожарная каланча. Это место считалось центром местечка…

К добромысленскому обществу были приписаны предки художника Марка Шагала. Его дед Довид-Мордух Еселев Шагал родился в 1825 году. Приехал в Лиозно из Добромысли. Отец художника Хацкель, родившийся в 1863 году, также числился добромысленским мещанином.

Юлия Степанец в статье «Из истории семьи Шагалов: новые архивные документы» пишет: «Первое упоминание о семье Шагалов встречаем в томе “Посемейных списков купцов и мещан евреев г. Витебска”, составленном на 1 января 1881 года.

(Национальный исторический архив Беларуси (НИАБ),
ф. 2496, оп. 1, д. 2525).

Под № 1558 по ревизской сказке в графе “Прозвание (или фамилия), имя, отчество лиц мужского пола» читаем: «Шагал Довид Еселев”.

В графе “Возраст. Лета к 1 января того года, в котором составлен посемейный список (т.е. 1881 г. – Ю.С.)” – “56 лет”.

В графе “Год, месяц и день рождения по метрике” – Записей нет.

В графе “Отметка о прибыли и убыли лиц мужского пола после составления списка” читаем: Внесены по дате указанной Мещанской управой 15 августа 1880 года № 2551. Довид Еселев с сыном Гиршею исключен, предписанием Казенной палаты от 5 декабря 1883 года № 18306 за перечислением в Добромысленское общество Оршанской управы”.

Позднее к Добромысленскому обществу был причислен и отец художника Хацкель Шагал, потому что в “Списках владельцев недвижимого имущества города Витебска за 1915 год” он записан, как добромысленский мещанин, владелец одноэтажного каменного дома с лавкой, деревянного дома, двух флигелей во дворе и дощатого сарая на Покровской улице в 3-й части г. Витебска.

(НИАБ, ф. 2496, оп.1, д. 5182, с. 354–355).

В биографии Марка Шагала, написанной его зятем Францем Мейером, читаем: «Несколькими поколениями ранее предки Шагала уехали в Витебск из более южной Могилевской губернии. Свидетельство о его рождении было зарегистрировано еще не в Витебске, а в его настоящей общине, выходцем из которой он был, – Добромысль. Сначала фамилия звучала как Сегал. Она была изменена на Шагал только отцом художника».

(Meyer Fr. Marc Chagall. Paris, 1995. P.19).
(Цитируется по статье: Юлия Степанец
«Из истории семьи Шагалов: новые архивные документы». Бюллетень Музея Марка Шагала. № 2. 2000 г., С. 3.)

С Добромыслью связаны биография и творчество еще одной известной художницы Елены Аркадьевны Кабищер. В молодости она жила и училась в Витебске, была знакома с Марком Шагалом, но вряд ли в их разговорах всплывало название местечка Добромысль. Молодость, революция, новые идеи, новое видение мира и искусства... До местечка ли им было с его патриархальными устоями? Через несколько лет Елена Кабищер-Якерсон, уже известный художник, жена скульптора Давида Якерсона, жившая в Москве, приезжала летом в Добромысль. Местечко стало дачным и пользовалось хорошей репутацией среди москвичей. Работалось здесь легко и в удовольствие. В 1925 году Елена Кабищер-Якерсон написала серию живописных работ: «Местечко под Витебском», «Колодец в местечке», «Похороны в местечке».

В воспоминаниях Аркадия Либермана есть строки: «По материнской линии я помню прадеда. Это был сухонький седой старичок, который жил в Ленинграде у своей дочери Эстер (сестры моей бабушки). Прадед был крестьянином и почти всю жизнь провел в местечке Добромысль, что расположено примерно в 40 километрах от Витебска. Это была одна из местностей, находящихся в так называемой „черте оседлости”, где царское правительство разрешало жить евреям. Мы с мамой, когда я еще был мальчиком, два лета отдыхали у родственников в Добромысли.

…Моя бабушка Гинда родилась в Добромысли, но потом переехала в Витебск, где вместе с мужем – моим дедушкой – открыла салон-парикмахерскую. В этом салоне оба и работали.

Из моих родных по материнской линии особенно близки мне были тетя Елена Аркадьевна Кабищер-Якерсон и ее муж Давид Аронович Якерсон – оба воспитанники художественного училища, основанного Марком Шагалом в Витебске».

Художница была родной сестрой мамы Аркадия Либермана – Анны Аркадьевны Кабищер.

(Либерман А.Н., «Помню. Страницы жизни»,
С–Пб., Изд. 2-е, 2006 г.)

События первой трети XX века вихрем пронеслись над всей страной, и местечко Добромысль, если и не находилось в их эпицентре, то в полной мере прочувствовало на себе и революцию, и Гражданскую войну, и становление новой социалистической жизни. Каждая семья по своему пыталась приспособиться к новым реалиям. Старики, обремененные нелегкой памятью, со страхом следили за политической жизнью страны. «Евреям ничего хорошего это не принесет», – по любому поводу говорили они. Молодежь стремилась к новой жизни.

…В 1905 году по призыву социал-демократов у помещика Комаровского сожгли коровник. Под окнами дома помещика Пиора прозвучали выстрелы…

В середине 60-х годов XX века добромыслянин, активный участник становления Советской власти в местечке, К. Курачкин рассказал корреспонденту газеты «Вiцебскi рабочы» о первом послереволюционном дне в Добромысли. «Неизвестно, кто принес это известие в Добромысль. Но утром следующего дня в местечке уже знали, что в Петрограде – революция. На улице то там, то здесь собирались группы людей, которые обсуждали эту неожиданную для всех нас новость. Никто не вышел на работу, на большой замок была закрыта управа, опустела усадьба пана Пиоры. А дней через пять в местечке появился человек, одетый в кожаную куртку. Его фамилия была Андрей Соколов. Родом из Петрограда, работал на Путиловском заводе.

И тогда же из революционно настроенной молодежи был организован культурно-просветительский кружок, который через некоторое время превратился в комсомольскую ячейку. Членами его стали Аструк, Фишель, Фамин, Моисей Контарович, Саня Городской, Петр Моисеев, Роза Казакова.

Мы ездили по деревням, собирали у населения хлеб, картофель для отправки в голодающие районы страны и в армию. Вели борьбу с дезертирами и кулаками, изучали военное дело, создали Народный дом, в котором часто ставили спектакли. Из книг, которые забрали у пана, организовали библиотеку. По инициативе ревкома в Добромысли открыли школу по ликвидации безграмотности».

(Газета «Вiцебскi рабочы», 17 сентября, 1966 г.)

Новая власть понимала, что для управления местечком не достаточно только приезжих рабочих-путиловцев и молодых активистов. 2 марта 1918 года был создан военный комитет в составе четырех человек. Через несколько дней из Орши прибыл назначенный военным комиссаром Федор Янчик. Он получил задание создать резерв лошадей при военном комиссариате. Под руководством Янчика был образован отряд Красной Армии из 25 человек…

18 декабря 1918 года добромысленские большевики написали письмо Владимиру Ильичу Ленину. Думаю, не по заданию вышестоящих партийных органов. Это было вызвано искренним желанием поделиться мыслями с пролетарским вождем. Письмо заканчивалось словами: «Товарищи, все в Коммунистическую партию. Она доведет нас до царства социализма».

Наверное, с тех самых пор по наследству передается майса6 о том, как устанавливалась новая власть в местечке.

«В Добромысли создалась первая комсомольская ячейка. Всего человек пять. Решили они отметить советский праздник. Пробежали по домам и сказали, что, когда  будут шествовать со знаменем по улице, все должны выйти из домов и радостно кричать: “Ура! Ура!”.

– Бабушка Циля! Выходи, уже идут! – позвал ее внук Залманка.

Циля, едва переставляя ноги, вышла на улицу и плюхнулась на скамейку. По улице шли комсомольцы – пять человек с красными бантами. Они пели, то есть орали:

Мы наш,
Мы новый мир построим,
Кто был никем,
Тот станет всем!

Колонна приближалась.

– Ура! Ура! – обязательные слова, кто тихо, кто громко, произносили во всех дворах.

Зол ба мир зайн азейхел цорес (Чтобы у меня было столько горя… – идиш), как я могу кричать: “Ура! Ура! Ура!” – сказала бабушка Циля и спросила у внука: – Залманка, детка моя, скажи мне, они будут делать погром?»

(Журнал «Мишпоха», № 21,
Рема Никитна «Самые вкусные лепешки»)

После отмены пресловутой «черты оседлости» еврейское население в Добромысли стало уменьшаться. Молодежь в начале двадцатых годов активно подалась в столицы, в большие города, чтобы учиться, получать специальности, работать на заводах, фабриках. Молодым людям во все времена хочется более интересной, благоустроенной и неизведанной жизни.

К 1923 году в Добромысли проживал 271 еврей.

(Российская Еврейская Энциклопедия, Москва, 1994).

На пожелтевших от времени документах, которые хранятся в Государственном архиве Витебской области, зафиксирована история местечка. С трудом разбирая слова, написанные выцветшими чернилами, я знакомился с событиями восьмидесятипятилетней давности.

Во второй половине 1924 года в Добромысли было шесть членов и кандидатов в члены Коммунистической партии Белоруссии. А всего в Лиозненском районе было 28 членов партии и 10 кандидатов. Большинство из них составляли рабочие-белорусы.

«Национальный состав: евреев – 4 процента, латышей – 1 процент, остальные – белорусы».

(ГАВО, ф. 88, оп. 2 а, д. 1)

Секретарем партийной ячейки в то время был Карл Берзин, рабочий Выдрейского лесопильного завода. Ответственным секретарем ячейки Коммунистического Союза Молодежи Белоруссии, заведующим избой-читальней, кандидат в члены партии, 21-летний Моисей Канторович.

В отчете о проделанной Добромысленской организацией КПБ работе за ноябрь 1924 года записано: «Имеется кружок политграмоты, занимается два раза в неделю в клубе лесозавода совместно с беспартийными рабочими.

Для проведения Октябрьских торжеств была собрана комиссия из всех организаций. Накануне праздника было торжественное заседание и спектакль.

В день праздника был митинг около избы-читальни, вечером на заводе был спектакль на белорусском языке. После спектакля была товарищеская закуска.

8 ноября в артели Вишняк был спектакль и доклад».

(ГАВО, ф. 88, оп. 2 а, д. 1)

Сообщение о «товарищеской закуске» сегодня вызывает улыбку. Думаю, добромысленские коммунисты немало поломали голову, под какими словами спрятать в отчете сообщение о застолье.

В документах тех лет нередко встречаются словесные обороты, которые сегодня воспринимаются порой с улыбкой, порой с недоумением. Но для жителей местечка это и была сама жизнь.

«Протокол заседания бюро Добромысленской ячейки КПБ от 15.11.1925 г. Слушали заявление т. Берзина о том, что т. Керзон не считает нужным за последнее время являться на собрания и заседания кружков, отговариваясь отсутствием обуви…»

Из ячейки КСМБ в 1925 году был исключен Алтман «за пристрастие к выпивке и способствование в распространение самогона».

(ГАВО, ф. 88, оп. 2 а, д. 7)

Местечко Добромысль, как и вся страна, расколось на два лагеря, причем зачастую трещина непонимания проходила по семьям, отдаляла детей от родителей, ссорила братьев, сестер.

В июле 1923 года в иудейской религиозной общине Добромысли насчитывалось 53 человека, пятеро из которых составляли приходской совет, руководивший делами общины. Старостой совета был Бенокин Абрам. Раввином ДобромыслиРытво Шмуйла Янкелевич.

(ГАВО, ф. 104, оп. 2, д. 15, л. 299; ГАВО, ф. 1821, оп. 1, д. 693, л. 53 об.; ГАВО, ф. 449, оп. 1, д. 2639, л. 108).

Синагога была закрыта в начале 1924 года. 31 января Добромысленский волостной исполком постановил оборудовать в здании синагоги пункт для прохождения военнообязанными допризывной подготовки. 15 февраля данное постановление было утверждено Витебским уездным исполкомом, а буквально на следующий день – губернскими властями. Витебский губисполком ссылался на то, что в Добромысли не было других построек, которые можно было бы использовать как учебный пункт.

(ГАВО, ф. 104, оп. 1, д. 84, л. 33 – 33-об).

Аргументация хорошо знакомая и безотказно действующая во все времена.

К сожалению, архивные документы не позволяют точно ответить на вопрос, было это изъятие синагоги у верующих временным или нет. В «Списке церквей и молитвенных домов всех религиозных конфессий по Витебскому округу» за 1928 год упоминается «Добромысленская еврейская община».

(ГАВО, ф. 289, оп. 1, д. 76, л. 17).

Но следует ли понимать данную запись, как возвращение синагоги верующим? Или все же более вероятным является другой вариант: иудейская община местечка продолжала действовать без синагоги, и верующие собирались на молитвы в частных домах.

Новая власть боролась не только с религией. Она ломала вековые устои, не позволяла проводить народные праздники. Разрешалось только то, что прославляло Советскую власть, звучало в унисон с идеологией диктатуры пролетариата. И память людей о жизни предшествующих поколений этому мешала. Власти предлагали забыть о своих предках, предать забвению их жизнь. И многие не только охотно соглашались с этим, но и становились пропагандистами новых идей.

В 1919-м или самом начале 1920-х годов добромысленские власти изъяли из ведения раввина метрические книги. До 1924 года они еще хранились в Добромысленском волисполкоме, но в связи с ликвидацией волости книги с метрическими записями были переданы Лиозненскому райисполкому. Это был богатый архив, насчитывающий 61 тетрадь с записями о родившихся за 1854 – 1856, 1858 – 1860, 1862 – 1872, 1874 – 1917 гг., 53 тетради с записями об умерших за 1854 – 1863, 1865 – 1874, 1876 – 1892, 1895 – 1900, 1902 – 1904, 1906, 1908, 1910, 1912, 1914 – 1916 гг. и 45 тетрадей с записями о браках за 1855, 1857 – 1866, 1869, 1873 – 1874, 1880 – 1883, 1885 – 1891, 1893 – 1900, 1902 – 1904, 1906 – 1913, 1915 гг.

(ГАВО, ф. 118, оп. 1, д. 584, л. 15 – 15-об).

23 октября 1929 г. архив метрических книг переместился из Лиозно обратно в Добромысль (в сельский Совет). Правда, за эти пять лет были утеряны записи о родившихся за 1854 – 1855, 1867, 1870 – 1872 гг. Одновременно архив пополнился книгами записей о браках за 1867, 1870 – 1872, 1879, 1884 гг.

(ГАВО, ф. 160, оп. 1, д. 40, л. 53).

Дальнейшая судьба архива добромысленской синагоги сложилась печально: почти весь он был уничтожен. До наших дней сохранилась его незначительная часть: книги записей за 1854 г. Сейчас они хранятся в Национальном историческом архиве Беларуси в Минске.

(НИАБ, ф. 2403).

Так делали Иванов или Абрамов (имя можно использовать любое), не помнящих родства.

И все же значительная часть еврейского населения местечка Добромысль не спешила бросаться в обнимку к новой власти. И тогда решено было усилить пропагандистскую работу среди еврейского населения. На заседании добромысленской ячейки КПБ от 23 ноября 1926 года был поставлен вопрос о создании еврейского бюро с ячейкой Коммунистического Союза Молодежи Белоруссии. 13 апреля 1927 года добромысленские коммунисты снова вернулись к этому вопросу и решили «усилить работу среди евреев, так как партийцев-евреев нет».

(ГАВО, ф. 88, оп. 2-а, д. 7)

В 1928 году евработником (так назывался человек, отвечающий за работу среди еврейского населения) в добромысленской ячейке Коммунистического Союза Молодежи Белоруссии был назначен тов. Лагускер, он же – председатель местной потребкооперации. Другие обязанности были распределены следующим образом: «…к Заозерскому Красному уголку прикрепить тов. Лебедева, Тумаринсона Соломона прикрепить к массовику, Алтман Голду – выделить представителем в школьный совет и прикрепить к массовику, Каплунова – в Красный уголок Артемова… Для практической работы в избе-читальне выделить следующих товарищей: Гадаскина Исаака, Ритберга Альфреда, Новикова Ф., Растотурова, Тумаринсона Соломона, Свиридова Сергея…»

(ГАВО, ф. 88, оп. 2-а, д. 7)

Было изменено название населенного пункта, и теперь вместо местечка Добромысль появились на карте Добромысли. Наверное, посчитали, что добрых и хороших мыслей у жителей страны, строящей социализм, стало много, а потому в названии населенного пункта слово «мысль» обрело множественное число.

…Я много раз бывал в Добромыслях уже в XXI веке, беседовал с местными жителями, заходил в их дома, а то и просто садился на скамеечку рядом с чьим-то палисадником и пытался представить, каким было это местечко восемьдесят или девяносто лет назад. Моих знаний о белорусских местечках, а все они были в чем-то похожими друг на друга, моего воображения не хватало для этого.

Я понимал, что без воспоминаний местных старожилов не обойдусь.

Довоенных жителей местечка, тех, кого я сумел разыскать с помощью интернета, объявлений в газетах, благотворительных организаций и местной добромысленской власти, можно сосчитать на пальцах одной руки. Причем, это сказано в буквальном смысле слов.

Встреча с Ремой Никитиной (Кнотько) состоялась в Борисове. В послевоенные годы она жила в Сибири и в этом белорусском городе. До выхода на пенсию работала учительницей. Рема Никитина часто в детстве бывала у дедушки с бабушкой в Добромыслях. Наверное, литературный дар, умение интересно рассказывать передался ей по наследству от мамы – белорусской журналистки. В детские годы Рему, когда ее не с кем было оставить дома, мама брала с собой в редакцию газеты, где она обычно играла под ее письменным столом. Слушая воспоминания о Добромыслях, я чувствовал, что они пронизаны не только добротой, но и самим воздухом этого местечка.

«Я 1930 года рождения. А это было, скорее всего, в 1933–1934 годах. К тому времени дедушка с бабушкой уже были очень бедны – у дедушки отобрали лошадь, на которой он раньше развозил по деревням баранки. Дедушка Лейбе-Юда был бараночником: вся семья с утра до вечера месила тесто и пекла баранки в огромной печи. Забрали у дедушки и пару мешков муки. Остались печь, фанерный шкаф в углу, где хранилась Тора, и на вешалке единственный дедушкин пиджак.

Бабушка Хана очень горевала, что нечем меня кормить. В это время в сельсовете давали беднякам по одному килограмму муки. Дедушка был гордый человек и наотрез отказался идти туда. И тогда бабушка, закутав меня в большой платок, так, чтобы только нос торчал, отправилась на другой конец улицы к «богатым» – у них еще был картофель.

– Здравствуйте, может, вы еще не выбросили кожуру от картошки? Моя внученька, вот она, – бабушка развязывала платок и показывала мое личико, – очень любит лепешки из такой кожуры. Больше ничего кушать не хочет.

Мы идем назад. Бабушка несет кожуру от картошки. А я не понимаю, почему по ее лицу текут слезы».

Ремы Никитиной уже нет с нами. Уходят последние жители довоенных местечек, те, кто знал о них не по докладам на научных конференциях, не по архивным документам, а был частицей той жизни.

Приезжая в Добромысли, я делаю обязательный визит к председателю местного сельского исполнительного комитета Надежде Алексеевне Попелковской. И не только потому, что надо отметить командировку. Надежда Алексеевна отзывчивый и доброжелательный человек, хорошо знающий всех жителей Добромыслей. Она готова прийти на помощь советами, рекомендациями.

Однажды Надежда Алексеевна рассказала мне, что к памятнику расстрелянным в годы войны евреям местечка приезжала из Минска женщина. Зовут ее Любовь Ефимовна. Фамилии она не помнила. У этой женщины здесь погибли отец, дедушка, другие родственники. Любовь Ефимовна положила у памятника желтые цветы и пообещала, что в следующий раз постарается приехать с детьми и внуками, которые живут в Москве.

Информации у меня было совсем немного. И все же я принялся разыскивать Любовь Ефимовну. Просматривая свидетельские листы, которые заполняют для Израильского музея Катастрофы и Героизма Яд-Вашем родственники жертв Холокоста, я нашел фамилии тех, кто погиб в Добромыслях. (Конечно же, там собран пока далеко не полный список.) Среди приславших свидетельские листы были пожилые женщины из Минска.

Так я познакомился с тремя сестрами. Одна из них – Любовь Ефимовна Бахтиярова. Это она приезжала к памятнику. Ее девичья фамилия Блюмина, а паспортное отчество Хаим-Шмерковна. Она 1928 года рождения, и ей уже немало лет, но в компании трех сестер – младшая. В Добромыслях жила до пяти лет.

Средняя сестра Софья Ефимовна Перкина – жена писателя Наума Соломоновича Перкина – автора книги «Мальчик из местечка». Софья Ефимовна, фактически подготовившая после смерти мужа эту книгу к печати, интересно рассказывала мне о своей жизни, о том, как в годы сталинских антисемитских компаний, будучи студенткой университета, из Сары Хаимовны стала Софьей Ефимовной, о том, как многие годы проработала в школе. Но когда речь зашла о Добромыслях, посоветовала поговорить со старшей сестрой.

Екатерине Ефимовне Динерштейн (Блюминой) под 90 лет. Но у нее на редкость хорошая память. (Уже в ходе нашей беседы я понял, что три сестры Блюмины – родственники Ремы Никитиной из Борисова.)

– В детстве я была Кися Хаимовна, – начала свой рассказ Екатерина Ефимовна. – Папу звали Хаим-Шмерка. Он работал в лесничестве техником. Дед был тоже из Добромысли, и тоже работал в лесничестве. Жил с нами. Звали его Берка. Помню, как дед молился. Расстилал на полу талес, брал Тору и молился, стоя на коленях.

Бабушка рано умерла.

Папа очень любил музыку. Играл на флейте. Дома хранилась фотокарточка, где он запечатлен играющим на этом музыкальном инструменте.

Изменились времена, и, как говорили древние, – изменились нравы. Сложно сейчас представить деревенского мужчину, музицирующего на флейте. В почете другие музыкальные инструменты.

– Маму звали Стерна Берковна, ее девичья фамилия – Азаркевич. Она 1891 года рождения, – продолжает свой рассказ Екатерина Ефимовна. – Азаркевичидобромысленская фамилия. Мама работала в магазине продавщицей.

Дома родители больше говорили по-русски. А дед разговаривал только на идише.

Мама была очень симпатичной женщиной. Есть ее портрет, который художник нарисовал, когда мы уже переехали в Витебск. Этот портрет, считайте, единственное, что мы взяли с собой в эвакуацию. Сняли его со стены, скрутили в трубочку и забрали с собой. Наверное, он был очень дорог маме. Портрет и сейчас у меня в квартире на стене висит. Правда, недавно пришлось его реставрировать.

У Азаркевичей было шестеро детей. Мамин старший брат Лейбе-Юда Азаркевич жил в Добромысли. У него была лошадь. Он выпекал баранки и развозил их.

У Лейбы-Юды две дочери: Рахиль и Злата.

Мамина старшая сестра Черня, по мужу она была Эпштейн, держала в местечке «Чайную». Когда кто-то приезжал в Добромысль, к ней непременно заходил.

– Чем угощали в «Чайной»? Что люди пили? – наивно спросил я.

– Как что? – удивилась Екатерина Ефимовна и уверенно ответила: – Чай.

Сегодня при встречах пьют в основном другие напитки. И снова я вспомнил древнее изречение «о временах и нравах».

– Дом тети Черни стоял около у реки. Когда мне было лет семь, в Добромысли случился большой пожар. Все бежали прятаться в лес. И мы ушли из дома. Я младшую сестру вела за руку. Во время пожара у тети Черни сгорел дом. Потом ее дом отстроили заново. Сын тети Черни – Валентин, был кадровым военным, окончил Военную академию им. Фрунзе.

Еще у мамы было два брата и сестра, но они уехали в Америку из Добромысли в 1917 году, еще до революции. Посылку нам однажды прислали. Для дедушки там был талес и Тора. Может, были и другие посылки, но я их не помню.

Конечно, жителей местечка затрагивали глобальные проблемы, которые интересовали всю страну, но в центре внимания были свои повседневные заботы.

В 1922 году все жители Добромысли: и иудеи, и православные, бурно обсуждали события, в центре которых был дед трех сестер Блюминых – Берка Азаркевич. Давно ушел в мир иной этот человек, а память о нем хранится в архивных папках.

В апреле 1922 года Алексей Маковецкий подал жалобу, что на его земле, засеянной к урожаю 1922 года при местечке Добромысль, ежедневно пасется скот граждан вышеназванного местечка, и от этого рожь может погибнуть. Комиссия вышла на место и обследовала земельный участок. Проверяющие насчитали девять коров, которые паслись там. «Три коровы Макара Холонькова, одна – черной масти Шифры Тумаринсон, одна – пегой масти Шефтеля Тумаринсона, одна – сивой масти Симона Замфорта, одна – рыжей масти Менделя Дошалыта, одна рябо-красной масти Ильи Оструна, одна – рыжей масти Анатолия Замфорта».

Народный суд оштрафовал хозяев этих коров на общую сумму в 1 миллион 900000 рублей и решил указанную сумму штрафа обратить на нужды волисполкома.

Местечко бурно обсуждало суровое наказание. Кто-то считал, что Маковецкий прав, а кто-то посчитал себя обиженным и решил, что так дело оставлять нельзя. Отомстить решил Берка Залманович Азаркевич, которого не оштрафовали и который к данному делу личного отношения не имел. 13 июля 1922 года он написал заявление в земельный отдел Добромысленского волисполкома. «Осенью прошлого года гражданин местечка Добромысль Маковецкий засеял самовольно мой огород рожью. Принимая во внимание, что приближается время жатвы и гражданин Маковецкий снимет с моего огорода посеянную им рожь, что таковая мне нужна самому, ввиду многочисленности моей семьи. Прошу этот огород закрепить за мной».

Долго шло разбирательство. Местечковое многоголосье крепло день ото дня. Наконец, 5 октября 1922 года состоялось заседание судебной комиссии Добромысленского волземуправления, которая решила вопрос в пользу Маковецкого, так как Азаркевич четыре года не пользовался этим огородом.

Берка Залманович снова почувствовал себя обиженным. Он уже не вспоминал о тех коровах, которые паслись весной на огороде, не вспоминал о друзьях, которые подбили его на это дело. Он посчитал, что с ним лично несправедливо обошлись. И Азаркевич написал заявление в Витебское уездное земельное управление.

«Такое постановление я нахожу неправильным и незаконным, а именно: в постановлении сказано: якобы означенным участком пользовался ранее не я, а моя родня. Тогда как у меня имеются квитанции о внесении платы за означенный участок, даже в сем году был уплачен коммунальный налог от 17 сентября.

Имею от роду 72 года, а семья – четыре души».

Но Витебское уездное земельное управление тоже решило в жалобе Азаркевичу отказать, а участок закрепить за Маковецким.

(ГАВО, ф. 161, оп. 1, д. 124)

Сегодня никто не ответит на вопрос, кто был в этом споре прав, кто виноват. Но если бы местечко Добромысль было, говоря сегодняшним языком, горячей точкой, конфликт мог легко перерасти в межнациональный. Все предпосылки для этого были. Но, изучив документы, я нигде не нашел и намека на обострение отношений между евреями и белорусами. Такое событие осталось бы надолго в памяти, как сохранились у последующих поколений рассказы о пожаре, который уничтожил значительную часть местечка. Никто из тех, с кем я беседовал, ни разу даже не обмолвился о конфликте между евреями и белорусами. Говорили, что жили два народа по-соседски. Иногда ссорились люди, но дальше перебранки дело не доходило.

– К Пейсаху в Добромысли всю мацу выпекали в одной печке, – продолжает свой рассказ Екатерина Ефимовна Динерштейн (Блюмина). – Все ходили в один дом ее выпекать. Потом развозили мацу. У нас дома она лежала штабелем, накрытая чистой скатертью.

К Пейсаху на чердаке хранилась отдельная посуда. На каждый день была другая посуда. Свинину мы никогда не ели. Помню праздники, когда во дворе шалаши строили.

Екатерина Ефимовна вспомнила про праздник Суккот7, хотя и забыла его название. Впрочем, думаю, что в местечке этот праздник называли на идише «Суккес».

– В Добромысли была еврейская школа. Она занимала одну комнату в деревянном доме. В ней учились дети с первого по четвертый класс. Учеников было порядочно. Учительницу звали Лея Пиратинская, она же была и директором школы.

Помню еврейское кладбище в местечке. Я боялась туда ходить: старые могилы, островерхие камни, вросшие в землю... Зрелище не для маленького ребенка. По другую сторону от кладбища был ров.

Мы жили в своем доме. Дом был большой, с двумя входами: один на улицу, другой – во двор. В местечке многие дома были построены именно так. Сада у нас не было. Дома находились очень близко друг к другу. Во дворе стоял сарай. Мы держали корову.

В 1933 году мама и мы, трое детей, переехали в Витебск. Отец, дед и мамина родня остались в Добромыслях. Нам говорили, что мама увезла нас учиться.

Думаю, переезд был по нескольким причинам.

У дяди Лейбы-Юды Азаркевича забрали его промысел – выпечку и торговлю баранками. Детей увезли из местечка, чтобы их дальнейшую жизнь не испортила родственная связь с непролетарским дядей.

Но главной причиной стало голодное время, которое добралось до местечка. А в городе было все же легче прожить.

Евгения Антоновна Конюшенко 1924 года рождения. До войны она жила на хуторе в нескольких километрах от Добромысли. Но в местечке бывала ежедневно, там жили подруги, там она училась. Евгения Антоновна, вспоминая начало 1930-х годов, рассказала:

– Роскоши у нас никогда не было, но мы не голодали. Только в 1933 году стало очень плохо с продуктами. Мы даже собирали клевер и мама добавляла его в пищу. Этот год мне запомнился еще и потому, что по ночам я стояла в очереди за хлебом в магазине. Хотя, думаю, наша семья не была бедной. Хранились у нас какие-то хлебные запасы. Отец много работал и по тем временам неплохо зарабатывал.

В 1930 году в Добромысли был основан колхоз. В него вступили и 12 еврейских семей.

(Энциклопедия Еврейской Жизни. До и во время Холокоста. Под редакцией Шмуэля Спектра, т.1, Яд-Вашем, Иерусалим, «Нью-Йорк Юниверсити пресс», Вашингтон Сквер Нью-Йорк)

Время было сложное. Каждая семья решала, как ей жить дальше. И когда становилось совсем трудно, на помощь приходили не только смекалка и трудолюбие, которыми не были обделены местечковые люди, но и умение смеяться над самими собой. Так рождались местечковые истории... В них смех и слезы, радости и беды, надежды и разочарования людей, для которых две улицы Добромыслей были лучшими на всем белом свете.

Рема Никитина поведала мне истории, доставшиеся ей по наследству от дедушки с бабушкой, от мамы и других родственников. Конечно, рассказы обросли литературными подробностями, но в них сохранился неповторимый местечковый колорит.

 «У Ривы осталась горсточка ржаной муки, из которой она испекла две лепешки. Узнав, что заболела соседка, Рива посылает свою дочку Стерну проведать соседку и отнести той ржаную лепешку. Стерна, стоя у порога соседского дома, выпалила одним духом:

Гут морген, Бэйле! Вос махст ду, Бэйле? На дир а корэне лепешку, Бэйле. Зай гизунд, Бэйле.

(Доброе утро, Бейле! Что ты делаешь, Бейле? На тебе ржаную лепешку, Бейле. Будь здорова, Бейле! – идиш.)»

«…– Осенька, сходи к реб Пинхусу, попроси у него мазь от нарывов.

– Здравствуйте, реб Пинхус. Мама просила, чтобы вы дали мази от чирей. Она сказала, что, когда у вас будут чири, она отдаст вам мазь».

«…Гирш купил одну облигацию, надеясь выиграть крупную сумму. Но, так как боялся, что у него от радости сердце разорвется, договорился с балаголой  (извозчик – идиш) Файфом, что тот проверит облигацию и условным знаком сообщит Гирше о сумме выигрыша.

Файф проверил, выигрыша не было, и он поторопился сообщить об этом Гирше, который с нетерпением ожидал, стоя у окна.

Файф постучал в окошко.

Вос? (Что? – идиш).

Кус ин тохес.  (Поцелуй в задницу  – идиш).

Вифл?! (Сколько?! – идиш).

– Сколько хочешь!»

«…Жил в Добромыслях Михл. Он шил кожухи. В местечке снимал для семьи полдома, очень старого, покосившегося. Но там жил мало. Сажал в телегу жену и восемь детей, мал-мала меньше, и отправлялся в дорогу. Останавливался в какой-­либо деревне, договаривался с жильем и шил кожухи. Так он переезжал из деревни в деревню. Его неохотно брали на постой: орава детей никого не радовала.

Однажды Михл поехал один, чтобы договориться.

– Дети есть? – спросили у него.

– Нет, что ты! – заверил Михл.

И вот он приезжает.

Мужик за голову схватился:

– Ты же говорил, что детей у тебя нет!

– Где дети? Это же сволочи голодные».

«…Стера в своей маленькой лавочке торгует керосином. У нее на днях умер муж. Она горько плачет и причитает: «Цорес, майне цорес (Несчастье, мое несчастье – идиш). И между причитаниями добавляет:

– Дело до дела не касается! Керосин вам отпускается!»

«Довоенные Добромысли – это две улицы: сегодня они называются Горбовская и Бабиновичская, – рассказала мне Надежда Алексеевна Попелковская. – Старых домов почти не осталось. В годы войны немцы подожгли местечко. Уцелели всего три дома. Да и старожилов добромысленских у нас живет всего несколько человек».

Вера Антоновна Ольшаникова – одна из них, ей девяносто один год.

По главной улице деревни, ныне агрогородка, мы отправились к Вере Антоновне Ольшаниковой.

Рядом с добромысленским сельсоветом находится больница, которой могут позавидовать иные города, а также клуб, вполне современный, не только с клубными комнатами и актовым залом, но даже с тренажерным залом. Школа, в которой с каждым годом учится все меньше ребят, но и внешним видом, и по оснащению она на самом современном уровне.

Вера Антоновна грелась на осеннем солнышке. Сначала отнекивалась от разговора, ссылалась на плохую память, но потом разговорилась.

– Я родилась в 1921 году в деревне рядом с Добромыслями, но сюда бегала в школу, она была в конце местечка. Четыре года училась здесь, а в пятый класс ходила уже в деревню Перемонт, там двор пана Пиоры отдали под школу. До войны окончила школу и три курса Лужеснянского сельскохозяйственного техникума, по специальности агроном-­полевод. Нас отправили на практику после третьего курса, но война началась. Во время войны я жила в Перемонте.

– Какие были Добромысли до войны? – спрашиваю я.

Вера Антоновна на несколько секунд задумалась, а потом сказала:

– До войны здесь жили почти одни евреи. Дома у них были хорошие, деревянные, на высоком фундаменте. Два дома в местечке были со вторым этажом. Там, где они стояли, теперь растут деревья. Зимой хозяева жили только на первом этаже, а летом приезжало много гостей из Москвы, Ленинграда, им сдавали второй этаж. У нас считалось дачное место. Люди ходили в сосновый лес, пили парное молоко, вешали в саду свои гамаки и отдыхали в них.

Хорошо помню портного Хаима – добрый и веселый был человек. В магазине, в лавках евреи работали, в долг товары отпускали. Помню первую конфету в своей жизни. Я около магазина играла, и меня продавец угостил «подушечкой», конфета так называлась. Разными делами евреи занимались, но бездельников среди них не помню.

В конце двадцатых – начале тридцатых годов была еврейская школа, стояла на горе. Там учились четыре года. С пятого класса все ходили в одну школу. Жили мы дружно.

– Была синагога, еврейское кладбище? – вопросов у меня много.

– Церковь помню, а синагоги не помню. Может, и была, молились где-то евреи, но я тогда не интересовалась этим. Было еврейское кладбище, до войны на этом кладбище хоронили, а сейчас от него ничего не осталось. Все памятники куда-то растащили. Наверное, для строительства. Те, кто родился после войны, уже и не знают, что такое кладбище было.

Вера Антоновна – старшая сестра Евгении Антоновны Конюшенко. С младшей сестрой я встретился в Витебске, где она сейчас живет. Евгения Антоновна с интересом, я бы даже сказал с удовольствием, вспомниала о своем детстве, о родителях.

– Наша бабушка была еврейка Цыля Тумаринсон, – сказала она и с улыбкой посмотрела на меня: – Была крещеная.

Как это произошло? Кирилл Пациенко возил на своей лошади товары из Витебска в Добромысль. В местечке были лавки, магазины, которые принадлежали евреям, и Кирилл привозил им товары из города. Он познакомился с молодой девушкой Цылей. Они полюбили друга друга и решили пожениться. Цылины родители были против, чтобы их дочь вышла замуж за иноверца. И Кирилла никто бы не обвенчал с еврейкой. Молодость и любовь толкнули влюбленных, говоря сегодняшним языком, на романтический поступок. Кирилл выкрал Цылю. Говорят, что, когда это произошло в первый раз, девушку все же удалось вернуть домой. Но как ни прятали ее от возлюбленного, Кирилл выкрал ее вторично, отвез в Смоленск, где она крестилась и обвенчалась с любимым человеком. Теперь ее имя стало Екатерина. Произошло это или в конце XIX, или в самом начале XX века. Все местечко было взбудоражено. Разные слухи ходили по Добромысли и окрестным деревням. Говорили, что ее отец Борух-Мордух отрекся от дочери, что ее два брата хотели даже убить влюбленных. Цыля-Екатерина жила на хуторе у мужа и по вечерам не выходила из дому. Фантазии никогда не знают границ, и сегодня уже никто не ответит, где вымысел, а где реальность.

Но жили Кирилл и Цыля-Екатерина в мире и согласии и нажили семеро детей.

– И у родителей было много детей, – продолжает свой рассказ Евгения Антоновна. – Мама была беременной десятым, когда с отцом случилось несчастье. Он попал в молотилку, и его убило. Отцу было всего 48 лет. Бабушка тогда пришла к нам домой и жила у нас две недели. А вообще она жила с младшим сыном. Когда в его доме случился пожар и погибло двое детей, она не пережила это горе.

О Добромыслях я читал в письмах Джорджа Фомина. Он живет в Соединенных Штатах и занимается исследованием родословной своей семьи. Его добромысленского прадеда звали Мойше-Смул Альтман, а прабабушку – Рива (Ребекка). Они жили в местечке с середины XIX века. Мойше-­Смул был кузнецом. У него было пять сыновей и одна дочь – по крайней мере, столько дожили до взрослого возраста.

Дед Джорджа – Гдаля Шмуйлович Альтман и бабушка Хава Ароновна Альтман-Скобло прожили всю совместную жизнь в местечке Добромысль. Оба были очень трудолюбивыми людьми и такими остались в памяти потомков.

Джордж, опросивший многочисленную родню, написал: «Незадолго до войны Добромысли были небольшим местечком, с двумя основными улицами, без электрического освещения. Население, в большинстве своем, было еврейским. Вокруг стоял хороший густой лес. Водохранилище, которое существует в Добромыслях сейчас, возникло после войны. Тогда протекала небольшая речка Черница. В ней в изобилии водились раки – вспоминают полные ведра такой добычи. В речке купались, судя по сохранившимся фотографиям.

Связи с Витебском были довольно прочными: добромысляне уезжали в город на учебу, работать, создавали семьи, но при этом не забывали о родных местах, часто навещали родственников в Добромыслях».

Электрон Добрускин в детстве тоже не раз бывал в Добромыслях, где жила его многочисленная родня. И посещения местечка остались в его воспоминаниях.

«На лето после моего четвертого класса мы не поехали на юг, и меня отправили в Добромысли – небольшое местечко в глухих белорусских лесах. Туда надо было ехать поездом и сойти на станции Лиозно, не доезжая немного до Витебска. Там уже ждал возчик с телегой. Через несколько часов (а на телеге без рессор это долго) по проселочной дороге – сплошным сосновым лесом – добрались до местечка. Сосновый бор с толстым мягким ковром из иголок, веселая речушка под песчаным обрывом – так я это запомнил. Все местечко – две пересекающиеся улицы. На пересечении стояла пожарная каланча, магазинчик и какое-то административное здание. Недалеко от нашего дома на улице был колодец, за домами шли огороды с картошкой и, наверно, еще с чем-то. Корова была не у нас, а у соседей, но слово «сепаратор» узнал тогда – на нем сливки делали. По двору бегали куры, и их громко звали, когда начинали кормить. А в печи делалось топленое молоко с удивительно вкусной толстой пенкой. Удивительной, потому что обычная молочная пенка была моим детским кошмаром. И сейчас, в начале уже девятого десятка, с трудом переношу один только ее вид. Кроме обычной пищи, в этой печи пекли невероятно вкусный бисквит. Какой был дом, сколько комнат – не помню. Но была там (запомнил!) небольшая комната, вроде чулана с дощатыми стенами и зачем-то поднимающейся крышей. Комната имела странное название – «сука». Тогда же я узнал, что построена она специально, чтобы в ней праздновать Суккот. Дом, насколько сейчас понимаю, вела хозяйка – Эстер. Что делал по дому ее муж Шмул (Самуил), не запомнил. Зато запомнил, что по утрам он долго молился, раскачиваясь. С тех времен помню: «Барух ата Адонай…» (Благословен ты, Господи…). Но, вероятно, он вполне участвовал в домашнем хозяйстве – к нему обращались с неотложными хозяйственными вопросами даже во время молитвы. И неверующие дачники, жившие летом в доме, посмеивались, как ловко он отвечал жестами, не прерывая молитвы и раскачивания. Шмул, должно быть, был мамин троюродный брат с материнской стороны.

У них было семеро детей. Фамилия Итигины. Старшие получили высшее образование, жили в Ленинграде и других больших городах. Младшие – Рохеле, тогда старшая школьница, и Мейшке, примерно мой ровесник, – жили с родителями. На речку детей водили редко, «пасли» в лесу – там утонуть было негде. Туда и шли, обычно с утра, все приезжие со своими и местными родственными детьми, с подстилками и гамаками…»

Электрон Добрускин – инженер-строитель, доктор экономических наук. В Москве руководил отделом Научно-исследовательского института, преподавал в высших учебных заведениях. С 1991 года живет в Израиле, занимался  научной и преподавательской работой.

Управляющая делами Добромысленского сельского совета Галина Николаевна Берестовская – местный человек. В Добромыслях родилась, училась в школе.

– У нас жил и работал замечательный педагог Михаил Моисеевич Богомолов, – рассказала она. – Участник Великой Отечественной войны, историк, краевед. Я училась у него. С третьего класса мы занимались под его руководством краеведением. Помню классную комнату, заставленную серыми папками. В них хранилась переписка с нашими земляками. К сожалению, Михаила Моисеевича уже нет с нами. И никто не продолжил его дело.

Я пытался выяснить, где находится архив Михаила Моисеевича, бесценный для краеведения, но никто так и не смог ответить на этот вопрос. Когда продавали дом Богомолова, архив, скорее всего, выбросили за ненадобностью. Только часть своих исследований Михаил Моисеевич успел опубликовать в лиозненской районной газете «Сцяг перамогi» в августе 1989 года. В семи номерах газеты печатался «Летапiс Дабрамыслянскага краю». В то время по идеологическим соображениям опубликовать можно было далеко не все, собранное Богомоловым.

Добромысли были в стороне от крупных центров, здесь не дислоцировались воинские части, дачный сезон еще не начался, и тревожные слухи о надвигающейся войне сюда почти не доходили. Сообщение, переданное по радио 22 июня 1941 года о вероломном нападении гитлеровской Германии, прозвучало, как гром среди ясного неба. Но уже к середине дня добромысленские старики пришли к убеждению, что немцев скоро разобьют, война будет вестись на чужой территории и бояться нечего. Впрочем, что говорить о местечковых жителях, если так же рассуждали в первые дни войны и в крупных городах.

Фронт приближался к Добромыслям. И хотя официальные советские сводки, замалчивавшие реальное положение дел на фронтах, вводили население в заблуждение, по хаотично отступающим частям Красной Армии, по настроению солдат было понятно, что ситуация на фронте плохая. И тогда добромысленские старики, а их мнение было авторитетным, стали говорить: «В нашей глуши нечего бояться. Бомбить будут большие города, а нас в местечке не тронут».

– Я уже восьмой класс к этому времени окончила, – вспоминает Евгения Антоновна Конюшенко. – Через Добромысли шла старая дорога на Любавичи и оттуда на Смоленск. В первые дни войны по ней шли и ехали красноармейцы. Много, очень много их было. Двигались и на запад, и на восток. От них мы все время слышали: «Война, война». Но толком никто и ничего не рассказывал. Я дружила со своим одноклассником Аркадием Лятохо. Он просил красноармейцев: «Возьмите меня с собой». И его взяли. Он вначале был помощником машиниста на железной дороге, а когда наступил призывной возраст, ушел в действующую армию и погиб под Сталинградом.

В Добромысли стали приходить беженцы из Витебска, Орши, других городов и местечек, находившихся западнее. Так в Добромыслях оказалась Рахиль Бескина с двумя маленькими детьми. Она и ее муж родились и выросли здесь. В тридцатые годы Бескина отправили на партийную работу в Бешенковичи. В первые же дни войны он ушел на фронт, а жену Рахиль и дочерей Лену, которой только исполнилось десять лет, и восьмилетнюю Киру, отправил к дедушке, уверенный, что война продлится недолго и вскоре он их заберет.

В Добромысли пришла из Витебска Рива Левина (Клебанова) с шестилетним сыном Абрамом и двумя совсем маленькими детьми Леной и Ильей.

Немцы появились в Добромыслях 16 – 18 июля 1941 года. В этих местах Красная Армия оказывала отчаянное сопротивление, наносила контрудары, но вынуждена была отступить перед превосходящими силами противника.

«К утру 17 июля 1941 г. дивизия своими основными силами вышла на западный берег р. Черница в район деревень Слепцы, Логуны, Кароли.

Противник, не добившись успеха в предшествующих боях, решил расчленить и уничтожить части дивизии на р. Черница, для чего в районе Добромыслей сосредоточил значительное количество мотомеханизированных частей, артиллерии и танков, одновременно крупными силами пехоты и танков пытался расчленить части на западном берегу р. Черница и, окружив отдельные подразделения, уничтожить их.

Здесь командиром дивизии было принято решение прорвать кольцо окружения противника на узком фронте Винокорно 1-е, Рублево Ковенское, форсировать р. Черница и выходить далее в район Смоленска на соединение с частями Красной Армии.

17.7.41 г. разведывательным батальоном дивизии в районе Жары южнее ст. Лиозно и двумя ротами 505-го стрелкового полка в районе Перемонт северо-восточнее Добромыслей была проведена разведка боем и ложная демонстрация переправы частей. Эта разведка отвлекла значительные силы противника от действительного места переправы основных сил дивизии».

(«Из боевого пути 3-й гвардейской стрелковой Волновахской Краснознаменной ордена Суворова дивизии в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» http://tashv.nm.ru/SbornikBoevyhDokumentov/Issue32/Issue32_015.html)

– Был большой бой за Добромысли, – вспоминает Евгения Антоновна Конюшенко. – Много наших полегло. Немцы, когда заняли местечко, расположились на на берегу реки Черницы. Купались, кушали, играли на губных гармошках. Как будто на отдых пришли. У нас дома соли не было, и магазин в Добромыслях сгорел. Меня мама отправила в местечко достать соли. Немцы меня задержали, и, если бы сестра и невестка не выпросили у них, что бы меня отпустили, не знаю, чтобы со мной было.

В первые же дни немцы убили моего дядю. Он был красноармейцем, попал в окружение, вышел из него и подался к семье в Добромысли. Они сидели в окопе. Дядя держал на руках ребенка. Немцы подошли, сказали, чтобы дядя отдал ребенка жене, и застрелили его. На фронт ушли четыре моих брата Дмитрий, Яков, Карп и Василий. Никто домой не вернулся.

На восток успело уйти совсем мало местных жителей. В основном, те, кто предпринимал подобные попытки, были вынуждены вернуться обратно, как это произошло с семьей Альтманов. О ней написал Джордж Фомин: «Дед и бабушка Альтманы вместе с несколькими односельчанами решили уйти от опасности. Делалось это, по давней крестьянской привычке, солидно: уложили узлы и сундуки на телегу, привязали сзади корову и покатили, не торопясь, на восток по малоезженым лесным дорогам. Трехлетнюю внучку Людочку несли на руках, что для пожилых людей занятие тяжелое. (Из Москвы к дедушке с бабушкой привезли на лето трехлетнюю Люду Альтман. Отправить ее обратно возможностей уже не было. – А.Ш.)

Результаты такого передвижения сказались уже через 2–3 дня, когда обнаружилось, что германская армия на танках по магистральным путям прошла далеко вперед. Поразмыслив, беженцы решили вернуться к своим домам, что им удалось».

– Что вспоминается из того времени? – спрашиваю я у Веры Антоновны Ольшаниковой.

– Когда шли бои за Добромысли, с самолетов нам листовки бросали: «Уходите в лес». Целыми семьями люди подались в лес.

Полицаи появились в Добромыслях как-то сразу после того, как немцы захватили местечко. Они ходили в лес и выгоняли нас оттуда. Я с братом спряталась в болоте, а маму с сестрой они схватили. Полицаи хозяйничали, грабили людей, забирали то, что им понравится, сводили счеты с неугодными соседями. А потом, к концу лета, стали изведаться над евреями и расстреливать их.

Жительница Добромыслей Вера Трофимовна Шолохова на одиннадцать лет моложе Веры Ольшаниковой. И естественно, ее воспоминания скромнее. Но важны любые, казалось бы, незначительные детали. Из них складывается образ времени.

– Я жила рядом с Добромыслями в деревне. Помню, как с бабушкой носили в местечко продавать яблоки. Денег у нас не было. Рады были любой копейке.

Первый класс я окончила до войны здесь, в Добромыслях. Школа, одноэтажная деревянная, стояла по левой стороне, как ехать на Бабиновичи. Учительницей у нас была Рита Яковлевна Смирнова.

– Что вы слышали о расстреле еврейского населения?

– По рассказам, немцы расстреляли евреев за кладбищем.

По всей видимости, Вера Трофимовна вспомнила о первых расстрелах евреев. Расстрелами занимались эсэсовцы и местные полицаи. Причем, в жестокости одни не уступали другим. Перед расстрелами и после них устраивали пьянки, заливали свои черные дела шнапсом и самогоном.

Вот что пишет об этом Джордж Фомин.

«Довольно быстро появились формирования полицаев. Сначала это были не местные, а привезенные из деревни Вишняки, но вскоре к ним добавились жители соседних деревень и добромысленские.

Почти сразу же начались акции по уничтожению евреев. В первые облавы попадали те, кто не успевал спрятаться. Забирали только мужчин.

Из семьи Янкеля Лейбовича Фомина увели сына Моисея, а его младший сын Солик укрылся в ботве на картофельных грядах. Схваченных еврейских мужчин отвели за окраину Добромыслей (упоминается мост через реку Черницу) и там расстреляли на открытом месте. Полицаи были пьяные и поленились удостовериться, все ли мертвы... Когда они ушли, Моисей, который оказался только ранен, выбрался из-под тел и приполз домой. Его сестра Нехама, студентка Минского мединститута, приехавшая домой на летние каникулы, стала его лечить, пряча от облав в погребе. Через какое-то время соседи заметили Моисея и донесли в полицию. За ним пришли и увели – на этот раз навсегда.

…Облавы на евреев проводились в местечке регулярно, преимущественно по ночам, чтобы застать жителей врасплох.

Через некоторое время поблизости от Добромыслей были найдены трупы двух немецких солдат. Немецкие власти решили отыграться на евреях и организовали массовую казнь невинных людей. Не считались ни с чем: были схвачены и согнаны в один из домов старики, женщины, малые дети. Их продержали без еды и питья взаперти несколько дней, в течение которых к ним еще и еще добавляли евреев, выловленных в лесу, отысканных в погребах и других укрытиях.

Ежедневно заложников уводили из дома на расстрел».

22 октября 1941 года кто-то из полицаев донес немцам, что в окрестностях Добромыслей видели партизан. Так это было на самом деле или предатели от страха выдали за партизан группу беженцев, которых немало скиталось в окрестных лесах, но назавтра гитлеровцы решили устроить показательную акцию. Расстреляли в центре местечка пятерых еврейских мужчин, среди них был и Хаим Альтман.

Электрон Добрускин в своих воспоминаниях описывает, как погиб его друг: «Мейшке Итигин до войны окончил девятый класс, был секретарем школьного комитета комсомола. Так обычно делали – школьного лидера, отличника, в девятом классе делали секретарем. В восьмом, мол, еще мал, в десятом – надо в институт готовиться, а из девятого – в самый раз. Рохеле к тому времени вышла замуж за Хонона Свайнштейна, и они с годовалым сыном жили в Минске. Хонон ушел сразу на фронт рядовым, вернулся капитаном. После войны приехал в Минск, узнал, что Рохеле с их сыном погибли вместе со всеми евреями города, и поехал в Добромысли узнать, что сталось с родными. Убили всех. Спаслась чудом одна женщина. От нее Хонон и узнал правду. Мейшке, то ли как комсомольскому секретарю, то ли как отличнику, то ли просто так, отрезали все и закопали по шею в землю. Так и умер».

В Добромыслях погиб отец МейшкеШмуйла, мама – Эстер, старший брат – Михаил.

25 марта 1945 года вернувшаяся в Добромысли из эвакуации ученица Добромысленской школы Смирнова Елизавета Яковлевна написала заявление в «Сельскую чрезвычайную комиссию по злодеяниям».

«Я, Смирнова Елизавета Яковлевна, хочу описать следующее: при возвращении моем из советского тыла я узнала о хозяйничании немецких извергов в моем родном селе Добромысль и об их гнусных делах над моими родственниками.

Немецкие разбойники зверски замучили моего отца Левинтана Янкеля Файбишевича – старика 63 лет. 7 сентября 1941 года немецкие палачи вскочили в дом и стали бить моего отца прикладом, выбили ему зубы, пытая и допрашивая, где зять, коммунист Смирнов Степан Ефимович. После чего Левинтану Янкелю Файбишевичу связали руки и бросили в сарай бывшей столовой, откуда доносились стоны и крики.

Вечером, избитого до полусмерти, его вынесли и, раскачивая, бросили в автомашину и отвезли на участок «Лысая гора», где вырезали мускулы, отрезали пальцы, и последние муки – это загоняли колья в глаза. Так зверски был замучен мой отец.

Немецкие бандиты уничтожили моего дядю Кравцова Довида – 59 лет, его дочь – Гиту, 29 лет, и ее троих детей, племянника Левинтана Феликса – 15 лет.

Немцы убили Рубина Самуила, 72 года, его жену – Соню, 70 лет, и их дочь Бэлу – 24 лет с двумя маленькими детьми.

В Добромыслях жило около 200 евреев, которые во время немецкой оккупации подверглись всяким нечеловеческим издевательствам и непосильным работам и, наконец, в январе месяце 1942 года закончились их мучения: все евреи согнаны были в овраг «Каменка» в 0,5 км от Добромыслей и расстреляны.

Моей тете Кравцовой Добрусе – 59 лет, удалось уйти, но, поскитавшись три дня, голодная, холодная, как затравленный зверь,  пришла в управу и сама попросила, чтобы ее расстреляли там же, где расстрелян ее муж, дочь и дети.

Прошу сельскую комиссию содействия в работе Чрезвычайной комиссии Добромысленского сельского совета разыскать преступников и привлечь к ответственности».

Издевательства и расправы над евреями продолжались до начала марта 1942 года.

В январе 1942 года немцы и полицаи провели повальную облаву и всех задержанных евреев собрали в колхозный сарай на окраине Добромыслей. И уже из колхозного сарая их под охраной тех же полицаев и немцев повели на казнь.

Из письма Джорджа Фомина: «Пока толпу перегоняли к месту казни, маленькую Людочку Альтман дед с бабушкой сумели выбросить из колонны на обочину, в сторону наблюдавших односельчан, и кто-то подобрал ее, быстро унес и спрятал. Однако нашелся доносчик, указавший, что укрывают еврейского ребенка. Девочка погибла.

…Среди расстрелянных оказались многие мои родственники Альтманы: бабушка и дедушка Хава Ароновна и Гдаля Шмуйлович, братья ГдалиЛейба и Юда с женами, сыновья Лейбы – приехавший на выручку Хаим и его брат Соломон Лейбович с женой Дыней, дети Юды – дочь Соня и сын Симон, жена Льва Даниловича с четырьмя детьми, и еще люди, упоминания о ком не сохранились».

Вспоминает Вера Антоновна Ольшаникова:

– Всех евреев в местечке расстреляли. Сначала убивали по несколько человек. А после Нового года (1942-го – А.Ш.) устроили массовое убийство. Гнали евреев с того края Добромыслей, где еврейское кладбище было, и шли они по дороге на Лиозно. Больных, лежачих, их родственники тянули к месту расстрела по снегу на ватных одеялах.

– Кто-то из евреев спасся, убежал?

– Роза такая была. Она убежала из Добромыслей и пошла на Горбово, на Любавичи, там старик одинокий жил. Он ее принял. А когда наши освободили, Роза уехала в Ленинград. Она после войны много раз приезжала сюда.

В актах Чрезвычайной Государственной комиссии по расследованию преступлений немецко-фашистских захватчиков записано: «На территории Добромысленского сельского совета, что подтверждается фактами показаний Сапего П.В., в январе месяце было расстреляно более 200 человек еврейского населения».

(Национальный архив Республики Беларусь,
ф. 845, о. 1, д. 5, стр. 4)

После окончательного уничтожения Витебского гетто, осенью 1941 года, осенних расстрелов в гетто других городов и местечек, в Добромыслях оказались евреи, чудом избежавшие смерти там и искавшие спасения в других местах. Зима 1941–1942 года была на редкость суровой, морозы достигали до 35 градусов. Перезимовать в лесу, в землянке, было невозможно, особенно, если бежал не только мужчина, но и женщины, дети. Кто-то сумел найти партизан, немногочисленных в то время, кого-то спрятали русские, белорусы, которых позднее назовут Праведниками. Но в основном прибивались к таким же гетто, только еще не расстрелянным, в надежде дождаться весны, теплых дней и пойти дальше на восток. Немало таких беженцев к началу зимы оказалось в Добромыслях.

Важна жизнь каждого человека. И все же, работая над этим очерком, я пытался понять, сколько евреев погибло только в одном небольшом местечке Добромысли.

Расстрелы продолжались с августа 1941 года по март 1942 года. Думаю, что за время оккупации в Добромыслях было расстреляно около 200 евреев из местечка, а также прибывших в Добромысли из Витебска, других населенных пунктов. А разные цифры, которые фигурируют в свидетельских показаниях, появились из-за того, что массовые расстрелы, а их было как минимум два – в январе и марте 1942 года, – в глазах очевидцев, соседей, знакомых становились трагедиями огромного масштаба. В человеческом мозгу не укладывалось, как ни в чем не повинных людей, детей, женщин, стариков, можно просто так вывести за околицу и расстрелять. Никто не подсчитывал число убитых, а говорили: «Ой, много-много их было, несчастных».

О мартовском расстреле сообщает акт, составленный спустя два года – 25 марта 1945 года.

«Мы, нижеподписавшиеся, в лице председателя Добромысленского сельского совета Пименова Михаила, секретаря сельсовета Левенкова Ильи, гражданина местечка Добромысль Шаганова Сергея Васильевича, составили настоящий акт о зверствах, нанесенных немецко-фашистскими оккупантами за период с июля месяца 1941 года по день освобождения – 14 октября 1943 года.

Расстреляно мирных жителей – евреев местечка Добромысль в марте месяце 1942 года до 40 человек. До расстрела  последних согнали в одно помещение и не допускали никого к ним.

После некоторого времени из местечка Бабиновичи прибыл немецкий карательный отряд. Вывели всех людей из помещения, в том числе и детей, и под своей охраной повели в лес по направлению к местечку Лиозно.

Отведя от местечка приблизительно на полкилометра, подвели к одной яме, где производился сток воды с дороги. Убили (расстреляли), трупы грудой сбрасывали в яму.

Кроме того, до этого времени, население местечка Добромысль подтверждает, что убито еврейского населения до 80 человек, которые прибывали из гор. Витебска, но фамилий их никто не знает».

Расстреливали добромысленских евреев и в Лиозно в Адаменском рву, ставшем братской могилой для жителей Лиозно, Колышек, Добромыслей, Бабиновичей.

Эти данные из протокола допроса свидетеля Воронцова Герасима Кирилловича. Документ составлен 12 октября 1943 года помощником прокурора воинской части №16651 капитаном юстиции Алексеевым.

«Во время оккупации немцами местечка Лиозно я жил здесь, в местечке. Работал в кузнице…

24–25 (февраля 1942 года – А.Ш.) и до конца месяца немцы во рву, против моего дома, расстреляли все еврейское население местечка Лиозно. Привозили также из мест. Колышки, Добромысли и Бабиновичи».

Немногим добромысленским евреям удалось спастись. Среди выживших – и родственники Джорджа Фомина. 

«Блюма и Нехама Альтман смогли выбраться незамеченными из Добромыслей и уйти на восток, – написал Джордж Фомин. – Они оказались в г. Вышний Волочок Калининской области, где и остались жить. Нехама завершила медицинское образование и проработала врачом в Вышнем Волочке всю жизнь. Здесь она вышла замуж и родила двух дочерей.

За добросовестный труд Нехаме – Нине Яковлевне Альтман (1920–2001) – было присвоено звание «Заслуженный врач РСФСР».

Солик Фомин скрывался от облав в лесу, где ему через какое-то время повезло встретить партизанский отряд, к которому он примкнул. Солик активно участвовал в диверсионных акциях против оккупантов, подрывал железнодорожные пути и своей отвагой обратил на себя внимание.

Он пробыл в партизанах до прихода наступавших советских войск, когда партизанские отряды стали вливаться в ряды регулярных воинских частей…

Солик после службы в армии поселился в Вышнем Волочке. Там он и жил вместе с двумя сыновьями и их семьями».

Немецкие захватчики и их местные пособники зверствовали все годы оккупации, до самого освобождения. Жестоко пострадали не только евреи, но и другие жители Добромыслей и окрестных деревень.

Строки из акта, составленного 25 марта 1945 года:

«13 августа 1942 года расстреляно русского населения 52 человека, из которых 12 человек обвинялись как партизаны, например, Курначенко Николай Емельянович, Титов Сергей Захарович, Забаровцев Николай Петрович из колхоза «Шлях большевика», Соловьев Иван Демидович колхоза «Новый  …» и др., а остальная часть убита за связь с партизанами»

В «Докладной записке об итогах следствия по группе немецких военных преступников в г. Витебске, 1947 г. » сообщается о карательной экспедиции, предпринятой немецким командованием.

«В сентябре 1943 года Адам (ефрейтор Адам Филипп Антон – А.Ш.) принимал участие в карательной экспедиции на территории Лиозненского района. Окружив деревню Добромысль, полностью сожгли все дома и расстреляли 12 мирных советских граждан, из коих лично Адам расстрелял четыре человека: Дребетова Михаила, Котикова Петра и братьев Куртяновых, а также поджег 12 домов.

Об этих злодеяниях свидетель Заборовцев Моисей показал: «...Возвратившись в деревню Добромысль, которая была дотла сожжена, я видел четыре трупа расстрелянных немцами мирных жителей Дребетова М., Котикова П. и двух братьев Куртяновых...»

Совершив зверскую расправу с мирными гражданами в деревне Добромысль, этой же карательной экспедицией в лесу в двух километрах от деревни Добромысль было задержано 230 человек мирных советских граждан. Все задержанные были выстроены в лесу на поляне, и восемь человек были повешены на дереве. Лично обвиняемый повесил двух человек.

На той же поляне ефрейтором Адамом из станкового пулемета было расстреляно свыше 150 человек.

Обвиняемый Адам признал себя виновным в чинимых им злодеяниях и показал:

«...Оставив горящую деревню, оба взвода в боевом порядке начали прочесывать лес. В лесу было задержано 200–300 человек мирных граждан. Задержанные были выстроены по пять человек в колонну на поляне. По приказу старшего лейтенанта Крана я повесил двух человек мужчин.

После этого на одну из повозок был установлен станковый пулемет, из которого я открыл огонь по этим людям. Они плакали, кричали в ужасе, но были оцеплены, и по ним стреляли из автоматов, а я из пулемета... Я лично убил 120-150 человек. Оставшиеся в живых 78 человек были под контролем отправлены в г.п. Лиозно...»

( «Выстояли и победили: свидетельствуют архивы»,
Витебск, 2005)

О последних днях фашистской оккупации вспоминает Евгения Антоновна Конюшенко:

– В 1943 году осенью наши солдаты подошли к Добромыслям. Начались бои. Многие ушли прятаться в лес. Там была моя мама, старшая сестра с детьми и младший брат. Немцы окружили их и взяли в заложники. Когда немцы отступали, они впереди себя гнали мирных жителей, чтобы на них не напали партизаны или чтобы их не обстреливали. Мама вернулась домой только к началу осени 1944 года. Их освободили наши войска где-то на самом западе Белоруссии.

Меня и еще двоих моих ровесниц из Добромыслей сразу после освобождения отправили на курсы противохимической обороны в Велиж. Мы там учились, потом прибыли в Лиозно, и уже оттуда я попала в Витебск.

– Когда наши освободили Добромысли и люди стали возвращаться к родным очагам, только печные трубы стояли на месте домов. Жили в землянках, строились, – вспоминает Вера Ольшаникова.

Вера Антоновна в первые послевоенные годы работала старшим агрономом в МТС, воспитывала детей, потом снова работала по специальности. Вся ее жизнь связана с Добромыслями.

Надежда Алексеевна Попелковская заступила на должность председателя Добромысленского сельсовета в 2002 году. Буквально за несколько дней до этого недалеко от дороги ЛиозноДобромысли был поставлен памятник погибшим евреям.

Еще был жив свидетель чудовищного преступления Иван Ильич Баранов. Попелковская пригласила его в сельсовет, они сели в машину и поехали к памятнику.

– Памятник поставили немного ближе к Лиозно и на другой стороне дороги, – сказал тогда Иван Ильич. И показал место, где был расстрел. Там и сегодня еще видны следы ямы, ставшей братской могилой.

Надежда Попелковская подробно расспросила Ивана Ильича Баранова о событиях того страшного дня. Вот что он рассказал: «Мы с отцом грузили дрова на телегу. День был холодный. Вдруг слышим: голоса, шум, плач. Видим, идут люди. Многие были связаны друг с другом веревкой. Я был на той стороне дороги, где водоем, а они – на противоположной. Пригнанные мужчины докапывали ямы. Евреев охраняли немцы и полицаи. А потом стали стрелять. Я был еще пацаненок. Мне стало страшно, я кинул отца, коня, телегу и с криком побежал в деревню. Потом мне рассказывал отец, что не все сразу были убиты, в яму падали раненые, и слышались оттуда стоны, и земля, даже скованная морозом, несколько дней шевелилась.

Евгения Антоновна Конюшенко рассказала, что на месте расстрела потом валялись детские варежки.

В отчете Лиозненского райисполкома от 5 марта 1944 года написано: «Гитлеровцы уничтожили всех мирных советских граждан еврейской национальности в городском поселке Лиозно, местечках Колышки и Добромысли».

14 октября 1943 года советские войска освободили Добромысли. В боях с немецко-фашистскими захватчиками принимали участие люди разных национальностей. Их сила была в единстве и ненависти к фашизму.

Путешествуя по Лиозненскому району, в деревне Старь недалеко от Добромыслей, я увидел скромный памятник, установленный на месте захоронения молодой московской девушки, ставшей снайпером в годы войны, – Маши Шварц. На памятнике ее фотография и даты жизни. В таком возрасте, а Маше было всего двадцать лет, надо мечтать о любви, о прекрасном будущем.

С помощью Михаила Моисеевича Богомолова я узнал биографию этой девушки. Родилась Маша в 1924 году в Москве. Отец – Абрам Зельмович Шварц, старый большевик, подпольщик. В 1904 году вел революционную деятельность в Белоруссии. Получил двадцать лет каторжных работ за организацию побега политзаключенных. После 1917 года жил в Москве. Маша окончила 9 классов и устроилась на работу на комбинат «Трехгорная мануфактура». В декабре 1942 года она стала курсантом Центральной женской школы снайперов, а после ее окончания ушла на фронт.

Весной 1944 года в воинскую часть, которая размещалась на территории Добромысленского сельского совета, прибыли 19 девчат-снайперов, и среди них Маша Шварц.

Она писала домой: «Теперь я стала совсем взрослой, мне 20 лет. Что принесет мне этот год моей жизни? Дня через два выходим на охоту…»

18 апреля 1944 года Маша приняла свой последний бой. Посмертно она награждена орденом Отечественной войны 2-й степени.

У Маши не было ни родных, ни даже знакомых в местечке Добромысли. Вряд ли до войны она даже слышала о нем. Маша Шварц погибла, освобождая землю от фашистов, которые принесли столько горя всей стране и жителям этого маленького местечка.

Шестьдесят лет на месте, где были зверски расстреляны ни в чем не повинные люди, не было ни памятного знака, ни даже таблички с надписью. Попытки поставить памятник погибшим евреям Добромыслей, как это ни кощунственно звучит, наталкивались на стену непонимания.

Вот как рассказывает об этом доктор медицинских наук, профессор Аркадий Либерман, который в конце 1980-х годов приезжал в Добромысли: «Я пошел к председателю поселкового совета. Меня приветливо встретил молодой человек лет тридцати пяти. Да, он знал, что во время войны были расстреляны все евреи – жители местечка. Он дал мне адреса двух пожилых женщин белорусок, которые жили в Добромыслях во время войны. Я разыскал их и попросил рассказать о расстреле. Одна из этих женщин, домик которой находился на краю местечка, видела, как всех евреев – женщин, стариков, детей – под конвоем полицаев вели за околицу. Одна из этих женщин крикнула ей: „Прощай, соседка! Больше не увидимся”. (Они, конечно, знали, что их ведут на расстрел.)

Женщины показали мне холмик на опушке леса, где были расстреляны и похоронены в братской могиле несчастные люди. Среди них были сестра моей бабушки и ее дочь.

Я вернулся к председателю поселкового совета.

– Не кажется ли вам, уважаемый товарищ председатель, что на месте гибели сотен ваших односельчан надо было бы поставить хоть какой-то обелиск или хотя бы камень с фамилиями погибших? Я, со своей стороны, готов внести свой вклад на сооружение этого памятника.

– Да, вы абсолютно правы. Памятник надо установить. Но на это нужно разрешение райкома партии.

Я поехал в районный центр Лиозно. Там, в райкоме, „в принципе соглашались”, но посоветовали памятник поставить... на кладбище.

– Ведь люди расстреляны и захоронены не на кладбище, а в лесу, – возразил я.

Однако так ничего я и не добился, кроме рекомендации получить разрешение на памятник в Витебском обкоме партии.

По моей просьбе, витебские знакомые (родители моего диссертанта) ходили с этим делом в обком. И там заявили, что „всем, кому надо, памятники уже давно поставлены, и поэтому никаких новых памятников ставить не следует”».

(Либерман А.Н., Помню. Страницы жизни,
С-Пб., Изд. 2-е, исправленное и дополненное, 2006)

Пришли другие времена. В самом начале XXI века было принято решения об установке памятника на месте расстрела добромысленских евреев. Одним из инициаторов выступил старый учитель из Добромыслей Михаил Моисеевич Богомолов. Власти Лиозненского района поддержали начинание и словом, и делом. Подключилась еврейская община Витебска.

Я принимал участие в установке памятника. Когда с председателем Лиозненского райсовета Тамарой Дрилёнок и художником, автором проекта, Борисом Хесиным выбирали место для памятника, решили поставить его на видном месте. И для большей сохранности, и чтобы был виден с дороги ЛиозноДобромысли.

Сбором денег на памятник занималась еврейская община Витебска. Собирали всем миром. Кто-то вносил сэкономленные от пенсии рубли. Туристическая группа из Германии, узнав о сборе средств, собрала более значительную сумму. В благоустройстве территории вокруг памятника посодействовали власти района, различные организации Лиозно. На открытие памятника приехали родственники погибших, живущие в Витебске, Минске. Пришли жители Добромыслей. Присутствовали местные власти. Все говорили прочувственные и искренние слова. А через полгода памятник кто-то свернул с места. Правда, местные власти все восстановили, нашли виновных и наказали их. Вандализмом занимались подростки. На вопрос: «Почему вы это сделали?» ответили: «Так просто, делать было нечего».

…Мы подъехали к памятнику в будний день. У камня, на котором выбит магиндовид, менора и написано «Осенью 1942 года здесь расстреляно 112 евреев – жителей местечка Добромысли»8, лежал букет цветов.

Добромысленские евреи ушли в вечность, но память о них должна оставаться, чтобы такое никогда не повторилось.

В Добромысли в восьмидесятые–девяностые годы XX века, особенно после аварии на Чернобыльской атомной электростанции, приехали жить люди из всего теперь уже бывшего Советского Союза. В начале третьего тысячелетия в Добромыслях проживало 1,5 тысячи человек, люди семнадцати национальностей. Вот только евреев среди них уже не было.

Закончить рассказ я хотел бы стихотворением лиозненской поэтессы Ольги Печёновой.

ДОБРА МЫСЛЬ

Древний тракт через сосонники.

«Где тут отдохнуть кому?», –

Добру мысль наш предок высказал

И поставил здесь корчму.

Много лет Черница плещется,

С лесом тихо говорит.

Тракта нет, корчмы не сыщете.

«Добра мысль», как встарь стоит.

 

1. Цадик – (евр., букв.праведник) — духовный лидер хасидской общины, посредник между хасидами и Всевышним. Хасиды верили в чудотворные способности своих цадиков, считали их способными исцелять, предсказывать. Многие цадики, были незаурядными религиозными мыслителями. Предания о чудесах, сотворенных цадиками были очень популярны в среде хасидов. Первые цадики (кон. XVIII в.) стали основателями династий, так как считалось, что их благодать передается по наследству. Обычно к имени цадика и названию основанного им хасидского толка прибавляют название того города или местечка, где была его резиденция, например, любавичский.

2. ХАБАД – (аббр. иврит. слов хохма, бина, даат — «мудрость, понимание, знание») — одно из основных течений хасидизма, отличающееся особым интеллектуализмом, приоритетом разума, а также утверждением необходимости глубокого изучения Торы.

3. Иешива – высшее религиозное учебное заведение, предназначенное для изучения Устного Закона, главным образом, Талмуда.

4. Хедер – еврейская религиозная начальная школа.

5. Мещане – в России до 1917 года – сословие, низший разряд городских обывателей. Мещане относились к податным сословиям, несли рекрутскую и податную повинность. В основном, это мелкие торговцы и ремесленники.

6. Майса – жанр еврейского устного народного творчества.

7. Суккот – (мн. ч. от иврит., букв. — «кущи», «шалаши») – один из пяти праздников Торы, заповеданных Богом; празднуется семь дней, начиная с 15-го числа осеннего месяца тишрей. Установлен в память о кущах, или шалашах, в которых жили израильтяне во время скитаний в пустыне после Исхода.

8. На памятнике ошибочно написано, что расстрел евреев Добромыслей был «осенью 1942 г.», количество расстрелянных также точно не установлено, но, предположительно, в Добромыслях в годы войны погибло около 200 евреев.

 

P.S. Автор очерка выражает благодарность д-ру Аркадию Зельцеру, соредактору журнала «Jews in Russia and Eastern Europe», the Hebrew Universite of Jerusalem за помощь, оказанную в подготовке очерка.

Автор очерка выражает благодарность главному хранителю фондов Государственного архива Витебской области Константину Карпекину. Им подготовлены и переданы для публикации архивные сведения об истории Добромысленской синагоги в конце XIX– первой четверти XX века.

 

HLPgroup.org
© 2005-2012 Журнал "МИШПОХА"  
1