Библиотека журнала "МИШПОХА" Серия "Мое местечко". "НА ПЕРЕКРЕСТКЕ СТОЛЕТИЙ".








КРАСИВОЕ МЕСТЕЧКО ОСТРОВНО

КРАСИВОЕ МЕСТЕЧКО Островно

Островно, сейчас это небольшая деревня в Бешенковичском районе Витебской области, встречало меня солнечной погодой и памятниками. Их несколько, сразу у автобусной остановки на шоссе.

На высокой стеле укреплена плита из белого мрамора. На ней золотыми буквами написаны слова: «Здесь, на полях сражений под Островно, Куковячино, Добрейкой 13–14 (25–26) июля 1812 года 9-тысячный отряд русских войск под командованием генералов Остермана-Толстого и Коновницына стойко держал оборону против 20-тысячной армии Наполеона, чем обеспечил беспрепятственное соединение 1-й и 2-й русских армий у Смоленска».

…Многострадальная и героическая земля. В этих словах нет и мизерной доли пафоса. За последние столетия над этими деревнями и местечками, над полями, лесами, озерами прогремело много войн, принося разрушения, хаос и смерть. Для запада эти места были воротами к Москве и центру России, для Москвы – воротами на запад. Причем, самые ожесточенные, решающие сражения состоялись именно здесь – такая судьба этих мест.

Буквально в пятидесяти метрах – следующий памятник. В тени деревьев – высокая пирамида, увенчанная красной звездой. Памятник посвящен «Светлой памяти патриотов-земляков, погибших в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». И здесь же фамилии партизан, солдат и офицеров Красной Армии, погибших в боях с фашистами. Безусловно, стремились сделать этот перечень как можно более полным. Но не все фамилии героев, положивших свои жизни на алтарь Победы, на памятнике. О ком-то из погибших уже некому вспомнить в Островно – нет родственников, друзей, соседей.

Исаак Рыжик был из большой семьи. Родился и учился в Островно. Потом заканчивал учительский институт и работал директором сельской школы в Витебском районе. На фронте был политруком. Погиб под Сталинградом. Полное имя – Иче Мордухович Рыжик – выбито на мраморе Мемориального комплекса Мамаева кургана. Верю, что имя будет увековечено и в Островно.

Так же, как недавно было увековечено имя Вейлера И.С. Об этом я узнал от Галины Дудкиной. «В районе Островно в день освобождения Витебска от фашистов (26 июня 1944 года) погиб родной дядя моего мужа – Вейлер Исаак Симонович. Узнали мы об этом благодаря непростым поискам, спустя более чем 60 лет после его гибели, и смогли увековечить его имя на памятнике погибшим советским солдатам, освобождавшим Островно».

Имен и фамилий, о которых некому вспомнить, в Островно немало. Может быть, с помощью этой статьи нам удастся пополнить список фамилий солдат, погибших в годы войны.

Через несколько сотен метров, у здания сельского клуба, еще один комплекс памятников. На скромном гранитном камне, который летом прячется в высокой траве, надпись: «Тут, у мястэчку Астроўна, 4.IV.1557 г. нарадзiўся Леў Сапега. Выдатны дзяржаўны i грамадскi дзеяч Вялiкага княства Лiтоўскага».

К сожалению, сегодня даже в Островно далеко не все знают имя легендарного земляка.

Приблизительно с того самого времени, с середины ХVI века, и известно это местечко. Оно даже получило Магдебургское право, о чем в начале XX века еще напоминали развалины местной ратуши. Но лучшие времена населенного пункта, расположенного в удивительно красивом месте, у озера с островами, ушли в прошлое или находятся в далеком будущем.

Здесь же, на сельском клубе, Мемориальная доска. «26 июня 1944 года 54-й гвардейский стрелковый полк 19-й гвардейской дивизии под командованием полковника Полевого Ф.Х., начальника штаба майора Ноздрюхина В.М. в ожесточенном и неравном бою освободил с. Островно от немецко-фашистских захватчиков и закрыл выход окруженному противнику из Витебского котла. Слава гвардейцам».

В годы войны Островно серьезно пострадало, самые большие потери были, когда советские войска освобождали населенный пункт. Четыре раза господствующая над местностью высота и церковь, стоящая на ней, в которой засели немецкие пулеметчики, переходила из рук в руки. Советские войска вели огонь с южной стороны, поэтому самые большие повреждения в мощной каменной церковной стене остались с этой стороны. Многие островенские дома сгорели, особенно в центре местечка. От них остались только высокие фундаменты, на которых после войны были построены новые здания.

И, наконец, еще один памятник у сельского клуба. Памятник, без которого невозможно себе представить ни одного советского города или поселка, – на постаменте Владимир Ильич Ленин. Целая эпоха в нашей жизни связана с этим именем.

В Российской еврейской энциклопедии об Островно, которое когда-то было еврейским местечком, написано: «В 1765 году в Островно проживало 167 евреев, в 1847 году – 405, в 1897 году – 514 (60,6%), в 1923 году – 410 евреев.

Первое упоминание о евреях Островно относится к концу XVII века. В 1867 году в Островно действовала синагога; имелось еврейское кладбище. В 1899–1907 годах раввином в Островно был Меир-Ицхок Гольдберг (1871–?), в 1910-х гг. – Иошуа Лейн (?–1941).

До 1812 года здесь велась значительная торговля, было до 120 кирпичных лавок. Но во время войны с Наполеоном Островно было разорено французскими войсками и после их ухода осталось всего пять кирпичных лавок.

Островно – родина Гдаля Григорьевича Гельштейна (1917–1989, Москва), кардиолога, доктора медицинских наук, профессора, в 1950–1989 гг. возглавлявшего лабораторию функциональной диагностики в Институте сердечно-сосудистой хирургии им. А.Н. Бакулева, автора более двухсот научных работ, в том числе пяти монографий, Заслуженного деятеля науки РСФСР».

Какими событиями жило местечко сто лет назад, в начале XX века? Самыми обсуждаемыми были холерные волнения, произошедшие 25 августа 1909 года, когда жители Островно, руководимые местным писарем, воспрепятствовали доставке в находящийся в местечке холерный барак больных из соседней деревни Бутришово и заколотили окна барака досками. Потребовалось даже вмешательство властей. Против виновных было возбуждено, как тогда говорили, преследование.

Второе событие, менее важное, но и про него говорили несколько дней. Танхель-Янкель Рыжик поймал сизого голубя, у которого на правой ноге было закреплено металлическое кольцо с надписью «Москва». Старики пожимали плечами, спрашивая друг у друга: «К чему бы это?».

Еврейские страницы в истории Островно уже перелистаны временем, и только пожилые люди могут вспомнить имена и фамилии еврейских соседей, некогда живших здесь. Чаще вспоминают имена. Один старик в Островно, еще сохранивший чувство юмора, сказал мне: «Об ваши фамилии можно ноги сломать».

В начале девяностых годов я несколько раз приезжал в Островно с Раисой (Ривой) Рыжик. Она жила в Москве, но здесь была ее родина, о которой она постоянно с любовью вспоминала. Во время сентябрьского расстрела 1941 года, когда фашисты и их прихвостни решали «еврейский вопрос», погибли ее многочисленные родственники. Я редактировал книгу Раисы Рыжик «Спаси и помилуй» (Витебск, 1997), посвященную родному местечку, родственникам. Книгу, в которой она рассказала о своей драматической судьбе.

Чудом избежав расстрела в Островно, испытав на себе весь ужас гетто, побывав в партизанах, хлебнув рабского труда в Германии, она осталась жива. «Я написала книгу, чтобы рассказать всю правду о том, что было», – так она однажды сказала мне.

Ее рассказ, записанный на диктофон при нашей первой встрече, я решил оставить целиком без каких-либо комментариев.

Рассказ Раисы Рыжик 

Мои предки по материнской линии были выходцами из Прибалтики. Они жили в Риге до 1914 года. С началом Первой мировой войны этот город покинуло много евреев. Частые ночные погромы, издевательства, надругательства – все это заставляло искать новое пристанище несчастным людям. Две сестры матери уехали в Йоханнесбург в Южно-Африканскую Республику. А моя бабушка – Бэла Берман с двумя дочерьми Басей и Ханой, перебралась в местечко Островно. В те годы здесь появилось много евреев-беженцев из Прибалтики и западных районов Белоруссии. Царское правительство, пытаясь оправдать свои поражения на фронтах, обвинило евреев в том, что они поставляют немцам информацию, и выселяло их из прифронтовых территорий.

Бася Берман – моя мама. Она родилась в 1898 году. Хана Берман – моя тетя, моложе мамы на шесть лет. В 1916 году мама вышла замуж за еврея из Островно Нохима Рыжика. Это был счастливый брак, от которого родилось шестеро детей. Я была четвертым ребенком. Росла веселой, энергичной. Любила стирать, убирать, только учиться ленилась.

Семья была большая, за стол садилось не меньше десяти человек. Для всех существовали строгие правила поведения. Сначала дедушка читал молитву, потом мы начинали кушать. У нас дома было тихо и спокойно. Моя мама жила со своими свекрами. В такой ситуации часто бывает недопонимание, но я никогда не слышала, чтобы у нас кто-то ссорился.

В 1936 году умерла маленькая сестра Бела. В 1938 году от брюшного тифа умер старший брат Абрам. Он скончался в день своего двадцатилетия. Это был страшный удар для всех, но особенно для мамы. Она как-то сразу постарела. Когда я шла рядом с мамой, незнакомые люди говорили, что это моя бабушка.

Дедушка по отцовской линии, Рыжик Мотл Рувимович, был мастером на все руки: кровельщик, бондарь, стекольщик, столяр. В дни, когда непогодилось, дедушка оставался дома, плел лапти, корзины. За работу ему не всегда платили деньгами. Приносили картофель, грибы, мед, ягоды, фрукты, даже ячмень. Любой оплатой дедушка был доволен. Жизнь была тяжелой. Работали в колхозе, за трудодни платили картошкой, огурцами, ячменем, льняным маслом.

Мама работала на льнозаводе рабочей. Зарплата у нее была маленькая, но все-таки платили деньгами, и иногда мы позволяли себе купить селедку, сахар. Что-то приносил на наш стол и маленький приусадебный участок.

В Островно была школа-десятилетка. В ней учились дети из местечка и соседних деревень Вальково, Панкратово, где были школы-четырехлетки. Я быстро справлялась с домашними делами и сразу уходила на улицу. Часто забегала к соседям. Встречали меня от всей души, угощали чем-то вкусным. Наша семья тоже встречала гостей радушно. В праздники на стол ставили рыбу: заливную, фаршированную, рыбные котлеты – излюбленное наше угощение. Рыба в доме была. Озеро рядом. Знакомых у нас было много, даже из соседних деревень и сел.

Дедушка был религиозным человеком. Иногда он брал меня с собой в синагогу. И я помню, как на Рош-Га-Шона (еврейский Новый год) трубили в шафар, в Йом-Кипур (Судный день) все были в белых одеждах, на Песах дедушка рассказывал Агаду.

В середине тридцатых годов синагогу в Островно закрыли, но верующие люди по-прежнему собирались и молились в чьем-то доме. Старались лишний раз не привлекать к себе внимания. В предвоенные годы миньян собирался в нашем доме. Мой дедушка Мотл был у них старшим. У нас хранился свиток Торы.

Время было неспокойное, говорили, что назревает война. Когда до меня доходили такие разговоры, становилось страшно. Ночью я укрывалась с головой одеялом, как будто так можно было спрятаться от всех несчастий, а днем, когда мы с мальчиками играли в войну, я пряталась от «врагов». Кто мог знать, что это пригодится мне в жизни?.. Мама очень переживала за меня, думала, что я девочка несерьезная, легкомысленная. Мне трудно было понять, что от меня хотят, что вызывает у них тревогу.

В Островно часто устраивали вечеринки, где молодежь собиралась потанцевать. Я тоже любила танцевать, петь. Никто меня не удерживал, не запрещал. По возвращению домой рассказывала, как весело было. Я в отца – он был весельчаком.

22 июня 1941 года, воскресенье... Помню, я гуляла по Островно, зашла на почту. Там была единственная радиоточка в нашем местечке. Люди часто заходили туда, чтобы узнать последние новости. И я приходила послушать, что в мире делается, на людей посмотреть. В тот день я встретила на почте новую в местечке девочку – Шуру Богданову. Мы познакомились, и она мне рассказала, что по радио сообщили: «Началась война, ночью немцы бомбили многие города». Я быстро побежала домой, стала рассказывать обо всем, что узнала, и в ответ получила затрещину. «Ты понимаешь, что говоришь?» – сказала мама.

Страшно было в те дни всем. И родственники, и знакомые собирались вместе, надеясь, что коллективно легче найти правильный ответ на вопрос: «Как жить дальше?»

У нас гостила папина сестра Рахиль, приехавшая на летние каникулы из Витебска. Ей было двадцать лет. Ночью с двадцать второго на двадцать третье июня к нам приехала жена дяди Исаака – Лиза с двумя детьми. В Островно жила еще средняя сестра отца – тетя Рива, по мужу Афремова, с двумя девочками – Дорой и Раечкой.

И вот на третий день войны мы решили покинуть местечко. Взяли небольшие узелки. Когда выходили из Островно, нас догнала грузовая машина. Из нее выпрыгнул дядя Абрам Афремов и сказал: «Быстро залазьте в кузов». Мы погрузились в машину. Там уже сидел молодой мужчина, которого задержали наши войска, посчитав диверсантом. Дядя Абрам должен был доставить его в штаб. Мы ехали в Витебск. Довезли нас до первых городских домов и высадили. Дядя Абрам сказал, что сдаст диверсанта и, как только освободится, поможет нам. Больше мы дядю Абрама не видели, и дальнейшая его судьба неизвестна. Наверное, он разделил судьбу тысяч солдат, погибших в неразберихе первых военных дней.

Мы вынуждены были пешком отправиться дальше. Дошли почти до Смоленска и узнали, что немецкие войска уже на подходе к этому городу. О нашем дальнейшем пути на восток нечего было думать. Дедушка решил, что надо вернуться. Его слова были законом, и мы пустились в обратный путь. Возвращаясь домой, видели, как фашисты гонят пленных, раненых, голодных, измученных. Никогда не забуду, как фашисты пристреливали тех, кто отставал, падал и не мог подняться. Всю дорогу нас преследовало это страшное видение, и мы плакали. Мама всех успокаивала, говорила, что немцы – цивилизованная нация, что они культурные люди.

Когда мы вернулись в Островно, узнали, что с 9 июля здесь уже разместилась немецкая воинская часть. А 19 июля 1941 года на стенах домов, на столбах были развешаны приказы, сообщавшие, что евреи должны покинуть дома и переселиться в гетто – десять домов, отведенных на правой стороне улицы, разделявшей местечко. Дома напротив были заняты воинской частью.

Согласно приказу, мы должны были пришить на верхнюю одежду желтую нашивку.

Гетто не было ограждено проволокой, но свободно ходить запрещалось. В первый же день был расстрелян Арон Штукмейстер. Арону был всего двадцать один год. Молодой красивый парень погиб только за то, что не понял, почему он должен тесниться в чужом доме в то время, когда у него есть свой. Но его дом был на другой улице, и жить в нем ему и его семье запретили. Арон не выполнил фашистский приказ и погиб.

В одном доме нас поселилось восемнадцать человек. К нам повадился ходить немецкий солдат. Он выдавал себя за еврея, рассказывал, что, когда в Германии к власти пришел Гитлер и стали преследовать евреев, его семья переехала в Гамбург и скрыла свое происхождение. Мы не верили ему.  Да и как можно было поверить, чтобы солдат немецкой армии первым встречным рассказал свою тайну, за которую его могли расстрелять! Усаживался немец на стул посередине большой комнаты. Однажды я услышала, как моя мама просила его спасти мою старшую сестру Сару. Немец обещал спасти сестру, увезти ее в Гамбург. Когда я услышала об этом, спросила: «А что будет со мной?» Немец обещал помочь мне тоже. Через два дня после его последнего визита в наш дом пришла настоящая беда.

Вторник, 30 сентября 1941 года. Раннее утро. Канун еврейского Нового года – праздника Рош-а-Шана. У нас в доме не было даже крошки хлеба. Взрослые ушли на поиски еды. Осталось нас трое: моя старшая сестра Сара, младший брат Моисей и я.

Подхожу к окну. Оно выходило на дорогу. Было видно, кто входит и выходит из Островно. Подъехало несколько машин, из них выпрыгнули немцы, держа наготове автоматы. Немцы были одеты в черное. Они окружали дома, где жили евреи. Я позвала к окну сестру и брата. «Смотрите, – показала я на улицу, – готовится что-то страшное. Надо попробовать выйти из дома». Уговаривала их пойти со мной, но они не согласились. Ждать взрослых было некогда.

Я выбежала из дома во двор, пролезла под забором, дворами добежала до границы гетто. Через несколько десятков метров жили Богдановы. Забежала к ним и попросила спрятать. Мать Шуры молча протянула мне паспорт. Я открыла документ и прочитала: «Богданова Александра Александровна, 1924 года рождения, украинка, родилась в Днепропетровской области». Шурина мама стала объяснять мне, что оставить меня в своем доме она боится: за укрывательство евреев немцы грозили расстрелом. Она сказала, что сейчас я выгляжу старше своих лет и на фотографии очень похожа на Шуру.

Я быстро выбежала из дома. Увидела, что два фашиста с автоматами ведут брата моего дедушки – дядю Сайю. Он хотел спрятаться у Букштыновых. До войны они по-соседски жили. Дядя Сайя прихватил с собой скрипку, на которой замечательно играл, и попросил соседей впустить его в дом. Те отобрали скрипку, наверное, подумали, что в ней спрятаны деньги, а дядю Сайю выдали фашистам.

Я стояла, как вкопанная. Фашисты посмотрели на меня. Дядя Сайя опустил глаза и сделал вид, что меня не знает.

Выбежала из Островно. Я была на окраине русского кладбища. Слышу шум идущей машины, в кузове вижу мужчин. Притаилась в кустах. Машина остановилась, фашисты вытолкнули людей. Мужчины были с лопатами. Фашисты заставили их копать яму.

Потеряла счет времени. Затем услышала автоматные очереди... Несколько фашистов остались около ямы, машина развернулась и уехала. Через некоторое время привезли женщин и детей. Я видела, что женщины о чем-то говорят. Через несколько дней узнала, что перед расстрелом успели сказать последнее слово Рыжик Рахиль – моя молодая тетя двадцати лет, сестра папы, учительница младших классов, Кролик Фрида – студентка мединститута, Аня Афремова – студентка пединститута. Они говорили, что фашистам отомстят за смерть невинных людей.

Недалеко от ямы стояли те, кто пришел посмотреть на это страшное зрелище.

Я потеряла сознание. Пришла в себя, когда стемнело. Старалась подползти к месту казни и услышала пьяные голоса. Стоя рядом с расстрельной ямой, фашистские прислужники рассказывали друг другу какие-то истории. При этом смеялись, курили, сплевывали сквозь зубы. Только, когда прямо под ногами начинала вздрагивать земля, полицаи боязливо отходили на шаг в сторону. Из их разговора я поняла, что земля на могиле шевелится, потому что в нее падали не только убитые, но и раненые, и они оказались заживо погребенными. Фашисты приказали полицаям охранять могилу, чтобы не дать никому из нее выползти. 

Через несколько дней я узнала, что сразу после расстрела в Островно фашистами была устроена пьянка-гулянка.

В услужение к немцам пошли Петр Савельевич Ковалевский, Михаил Павлович Сорокин, Анатолий Сергеевич Букштынов. Были и те, кто позарился на еврейское добро. Молодая женщина, ее звали Фрося, знала, что у Фриды Кролик лежит новый отрез на пальто. Она привела к ней гитлеровца и сказала ему: «Забери у жидовки отрезик, а мне отдай».

Когда после расстрела у жены Шумова фашисты вырвали изо рта золотые коронки, Фросе перепало золотишко. Так с ней рассчитывались за любовь.

Я побрела в деревню Вальково. В нашу школу ходили вальковские ребята. Председатель колхоза Варлам бывал у нас дома. К нему я пришла поздно вечером, на третий день после казни. Рассказала, что всех наших расстреляли. Меня уложили на лавку спать. Я не могла уснуть и вдруг услышала стук в дверь. Зашла молодая женщина. Из разговора поняла, что это учительница начальных классов из деревни Вальково. Женщина рассказала Варламу о расстреле в Островно.

«Тихо, – ответил ей Варлам, – здесь у меня спит жидовочка, не знаю, что с ней делать, завтра, наверное, сдам полиции». Я решила, что надо срочно уходить. На вопрос Варлама, «Куда иду?», ответила: «По нужде».

Выбралась из деревни. Иду и плачу. Вдруг слышу, кто-то зовет: «Ривочка, зайди в сарай». Голос знакомый. Это дядя Исраил Шумов, ему было лет сорок–сорок пять. С ним Мотл Шамес – молодой парень лет шестнадцати–семнадцати и девушка Дора.

Дора вместе с семьей приехала из Западной Белоруссии. Ее отец был партийным работником. Они пытались эвакуироваться дальше на восток. Но отец по дороге заболел, и им пришлось остановиться в Островно. В их семье было четыре человека: отец, мать, Дора и ее младшая сестра Лиля. Мы с Лилей подружились, и потому я хорошо знала эту семью. Когда евреев загоняли в гетто, Дорины родители договорились в соседней деревне с русской семьей, хорошо заплатили им, и дочка переехала к ним жить. Когда Доре рассказали о расстреле в Островно, она пришла узнать о судьбе родных. Ее схватили полицейские и посадили в подвал. Охранял Сорокин Миша, наш островенский парень, который стал полицаем. Он пообещал освободить Дору, если она переспит с ним. Девушка согласилась, но попросилась выйти. Ей удалось перехитрить полицая и убежать. Сорокин гнался за ней, стрелял. Но, к счастью, Доре удалось спастись.

У Шумова Исраила погибли жена Пейса, мать жены и дочь Сима. Он рассказывал мне, что его четырнадцатилетняя дочь перед расстрелом была изнасилована фашистом, а потом ударом приклада сброшена в яму. В семье Шумовых воспитывалась племянница семи-восьми лет. Ее тоже звали Симой. Мама маленькой Симы умерла во время родов. И тогда малышку взяли на воспитание бабушка и тетя. Отец Симочки жил в Москве или в Ленинграде. И вот, когда стали забирать Шумовых, в дом забежала русская женщина и со словами «Это моя девочка» забрала маленькую Симочку. Имя этой женщины – Репиня.

Шамес Мотл жил с отцом. Отца расстреляли, а Мотл смог убежать и скрыться. Недолго прожили Исраил Шумов и Мотл Шамес. Они были зверски убиты в деревне Журавли полицаями. Дора сумела отыскать в лесу партизан и примкнуть к ним.

Утром мы решили разойтись. Я направилась в деревню Панкратово, где жила семья, которая когда-то обращалась к моим родным за помощью. У них была больная дочь, и ее надо было положить в больницу. Мои родственники помогли этой семье. Я решила, что они мне тоже помогут. Долго разыскивала этих людей, потому что не помнила даже их фамилии. Наконец, нашла. Их дом был вторым, если идти из леса. Я сразу не сообразила, как представиться, заплакала. Женщина позвала меня в дом, дала воды. Я рассказала о себе. «Надо думать, как спасти тебя», – сказала женщина. Она дала мне другую одежду, велела, чтобы я не разговаривала, если в доме будут чужие люди. «Ты плохо выговариваешь букву “р”, и сразу поймут, кто ты», – объяснила она. Мы вышли за дом накопать картошки. К забору подошла соседка, поинтересовалась, кто я. Моя спасительница сказала, что приехала племянница из Витебска, там голодают, надо дать ей с собой еды.

Однажды я увидела, как по деревне идут партизаны. Впереди шел высокий молодой человек лет тридцати, одетый в черное. Бушлат, костюм, шапка – все как у железнодорожника. Это был командир отряда Анатолий Федорович Калинин. Рядом его заместитель – Станислав Конопьюк. Я подошла к ним и рассказала, что со мной случилось. Среди партизан был боец, которого звали Семен. Невысокого роста, светловолосый, на еврея, вроде, не похож. И вдруг командир обращается к нему и говорит:

– Девушка утверждает, что еврейка. Поговори с ней на вашем языке.

Семен стал говорить со мной на идише. Оказалось, что он из Украины. Язык у нас один, но диалекты разные. Я не все понимала, особенно когда Семен быстро говорил. И сказала ему об этом тоже на идише. Он рассмеялся и доложил командиру:

– Еврейка. Сомнений нет. Только говорим мы чуть-чуть по-разному.

Меня взяли в отряд. Я рассказала командиру все, что видела в деревне. И про тот дом, где хранится награбленное еврейское добро. Командир спросил у меня:

– Ты узнаешь вещи, которые взяли у евреев?

– Узнаю, – ответила я.

Мы пошли в деревню. Зашли в тот дом. Там была одна женщина. Она стала плакать, говорить, что на них наговорили.

Я сказала партизанам:

– Пошли в подвал, посмотрим.

Мы спустились в подвал. Там лежали пальто, шапки. Я узнала вещи дяди Исаака, отца Шамова, других людей. Мы забрали их и приодели партизан из нашего отряда.

Я осталась в отряде. Меня стали отправлять в разведку. В деревнях были полицейские, и я должна была узнавать, сколько их и где они размещаются.

В лесу я была недолго. 14 ноября 1941 года рано утром началась стрельба. Опыта партизанской войны у бойцов не было. И однажды отряд выследили. Наши землянки были окружены фашистами и полицейскими. Отряд принял бой. Командир приказал выходить из окружения. На запасную базу нас выводили Станислав Конопьюк и Иван Шевченко. Я шла без обуви, в чулках, как выскочила из землянки. Иван Шевченко обрезал рукава в телогрейке, сделал мне из них чуни. Идти стало легче. Три дня выходили мы из окружения. В бою был смертельно ранен командир отряда Анатолий Федорович Калинин, пограничник Николай Носов и многие другие.

На запасной базе собралось всего человек пятнадцать. Меня и Сережу Андриясова отправили в деревню достать что-нибудь из еды. Когда мы ушли, снова был бой, и все наши товарищи по отряду погибли. Мы в лесу остались с Сережей вдвоем.

Это было 18 ноября 1941 года. Решили передвигаться от деревни к деревне и представляться как брат и сестра, сироты. Попрошайничали, встречали разных людей, и хороших, и плохих. Все дальше и дальше уходили на запад. Морозы были крепкие, оставаться в лесу на ночь опасно. Так мы дошли до торфяного завода близ города Чашники. Нас приютила Зинченко Лида. Она с двумя детьми жила в комнате, а нам уступила кухню.

На торфяном заводе жила еврейская женщина Роза с маленьким сыном. Женщину пустил жить в свой дом полицейский Горолевич. Однажды он решил их расстрелять. Роза работала на торфяном заводе. Многие хотели проститься с этой женщиной и вышли на улицу. И хотя Горолевич был из Островно и мог меня узнать, я тоже не удержалась и вышла на улицу. Немецкий холуй вел Розу с сыном на расстрел. Я слышала их разговор: Роза просила полицейского не трогать сына. Говорила, что мальчик не еврей, у него отец был русский. Когда Роза поняла, что полицая ей не разжалобить, она сказала, чтобы первым убили ее сына и она была бы уверена, что он не будет мучиться, а затем уже расстреляли ее.

Мы прожили на торфзаводе до начала мая. Однажды отправились в Чашники на базар. Вдруг облава. Сережу и меня схватили. Немцы провели регистрацию и отправили нас в Германию на работы…

Потом были годы рабского труда в Германии, освобождение и возвращение домой.

Мне не верили, как я смогла выжить. Помогли  оставшиеся в живых родственники и просто добрые люди. Один из них, работавший в паспортном столе, посоветовал: «Ты приехала из эвакуации, пиши заявление о потере документов».

Через несколько дней я получила паспорт. Когда дома стала смотреть новый документ, обнаружила, что к фамилии добавилось «ова» и вместо Рыжик – я стала Рыжикова.

Я никому не рассказывала о своей жизни. Надо было беречь людей, помогавших мне, и молчать. Более сорока лет не поддерживала связи с родней, чтобы им не навредить.

26 мая 1946 года вышла замуж за Сережу. Мы решили объединить свои судьбы. Сережа продолжал называть меня Шурочкой. А когда 21 октября 1948 года у нас родился сын, мы назвали его Александром, чтобы в нашем доме звучало имя, которое принесло мне спасение.

Только мой родной брат поддерживал с нами связь, помогал материально. Когда мы с Сережей поженились, уехали в Грозный. Прожили с мужем долгую и нелегкую жизнь. В 1978 году Сережа умер. Я с 1982 года на пенсии, но продолжала работать.

Среди погибших в Островно мои родители, родные и близкие: мама Берман Бася Абрамовна, папа Рыжик Нохим Моткевич, сестра Сара, брат Моисей, дедушка Рыжик Мотке Рувимович, бабушка Рыжик Хьенка, брат дедушки Рыжик Шая Рувимович, сестра отца Рыжик-Афремова Рива Моткевна и ее две дочери Рая и Дора, сестра отца Рыжик Рахиль Моткевна, жена Исаака – Лиза и их двое детей Людочка и Марик, родной брат Лизы (имя не помню, мальчику было лет 12-13), брат бабушки Рыжик Мотке – Клейнер, жена его Рыжик Хася, Гальбрайх Хана – родная сестра мужа моей тети Розы.

Крест над кагальным колодцем

За последнее десятилетие Островно похорошело, стало дачным местечком. Количество жителей, постоянно живущих здесь, уменьшается, а количество отдыхающих, приезжающих летом, – растет. Дома этих людей приобрели дачный оттенок, во дворах стоят иномарки.

Рядом растет агрогородок Островно.

Я собирался встретиться с людьми, которые помнили довоенное местечко, которые могли мне рассказать о тех временах.

Обогнув по асфальтированной дороге Островенское озеро, вышел к центру старого местечка. Справа на возвышенности – старинное еврейское кладбище. Сегодня оно, как и большинство местечковых еврейских кладбищ, заросло кустарниками и стало труднопроходимым. Думаю, что первые захоронения здесь были сделаны еще в XVII веке. Но старинных мацейв не найти. Даже те, что были поставлены в начале XX века, ушли в землю, обросли мхом так, что видны только островерхие макушки. Некоторые памятники я все же разыскал и сфотографировал.

У самой дороги небольшой ряд послевоенных захоронений. Стоят металлические ограды, на памятниках надписи, сделанные на русском языке. Абрам Соколин умер в 1970 году в возрасте 80 лет, его ровесник Борис Бейнус – в 1962 году, Рива Хаимовна Мещанинова – в 1968 году. Не знаю, это случайность или следование старинной традиции, но мужские и женские захоронения в разных рядах. Старожилы Островно мне рассказали, что кто-то из похороненных на еврейском кладбище жил в послевоенные годы в Витебске, но, по завещанию, их привезли на родину, чтобы похоронить рядом с родительскими могилами.

Вспоминают, что в пятидесятые–шестидесятые годы в местечке жил еврей Гирша Хаимович Рацер. Он тоже похоронен на местном кладбище. В 1941 году, когда началась война, ему поручили спасти колхозный скот – угнать его на восток. Он спас колхозное стадо, но в огне войны потерял свою семью. После освобождения Гирша Рацер вернулся в Островно, не нашел никого из родных и близких. Надо было как-то жить, и он построил дом (в нем и сейчас живут люди, правда, не имеющие к Гирше уже никакого отношения). Рацер завел семью и занимался овощеводством. Старожилы вспоминали его и рассказывали, какие помидоры и огурцы он выращивал.

В этом году в Островно почему-то было очень много улиток: на заборах, на стенах старых домов. На кладбище я видел памятник, который буквально облепили улитки.

В годы войны на еврейском кладбище расстреляли группу подпольщиков, которые были связаны с партизанами. Их привели сюда и заставили выкопать себе могилу. На этом месте стоит досмотренный памятник, а от дороги на кладбище сделана деревянная лестница с перилами. И это придает месту хоть какой-то цивилизованный вид.

Буквально в пятидесяти метрах – спуск к озеру, к месту, которое сейчас называют «пляж». Действительно, в жаркие летние дни здесь яблоку негде упасть. Загорает и купается местная молодежь, но в основном – дачники и гости.

Старожилы это место по-прежнему называют кагальной баней или кагальным колодцем.

Мария Максимовна Рычажникова – одна из старейших жительниц Островно. Родилась здесь в 1919 году на той же Витебской улице, на которой живет и сейчас. Она училась в Витебске в педагогическом техникуме, потом окончила филологический факультет педагогического института. В 1941 году вернулась в Островно. С тех пор практически безвыездно живет здесь. У нее светлый ум и ясная память. Она уникальный рассказчик. И когда я ссылаюсь на воспоминания старожилов, то, в первую очередь, на то, что рассказывала Мария Максимовна.

На месте кагальной (то есть еврейской общинной) бани сейчас лежат аккуратно кругом сложенные тесаные камни. Из таких камней была построена баня. В годы войны немцы разобрали здание, а тесаные камни пустили на ремонт дорог.

– В этой бане мылись одни евреи? – спросил я.

– Почему? – удивилась Мария Максимовна. – Моя мама туда ходила. Никто друг друга не чурался.

– А почему баня считалась «кагальной»? – допытывался я.

– Ее содержал кагал. В женском отделении был сделан небольшой бассейн. Я сама его видела. Там еврейки купались.

Я понял, что речь идет о микве.

– Банщиком был Марк, – продолжила рассказ Мария Максимовна. – Отец Стэфы – учительницы.

Позднее я сумел выяснить фамилию Марка-банщика – Шехтер.

Недалеко от Островно есть Марков лес. Я так и не смог узнать происхождение этого названия. Не знаю, связано оно как-то с островенским банщиком или это совпадение.

Кагальный колодец находился в двадцати метрах от бани. Из него брали воду для бани, и колодец тоже стал считаться «еврейским». В нем ключевая, очень холодная и вкусная вода. Говорят, она обладает целебными свойствами.

В середине девяностых годов местный православный священник решил освятить колодец. Его не смутило, что в народе его по-прежнему называли «кагальный» или «еврейский». Так над колодцем появилась беседка, на крыше которой установлен крест.

Дорога привела меня в центр местечка, к магазину, который так и называется – «Островно». В центре сохранилось несколько довоенных еврейских домов, на высоком фундаменте, с крылечками и покатыми крышами.

Мария Максимовна Рычажникова рассказала мне, что евреи жили в центре местечка.

– На Витебской улице только наш дом и соседний, в котором жили родственники, были нееврейскими, а во всех остальных домах жили евреи. И с другой стороны площади, по улице, которая теперь называется Николаевича, считайте, до самого моста, жили евреи. Их дома стояли близко друг к другу, кучно жили, от площади дома спускались к самому озеру.

– А почему дома так близко стояли друг к другу? Вдруг пожар…

– Пожары были. И люди понимали, что строится так близко друг от друга опасно. Но земли было мало. Подрастали дети, много детей было в семьях, и они обзаводились своими семьями, строились. Вот так и получалось, что домик лепился к домику.

На площади евреи держали свои лавочки, торговали. Помню, иду в школу, стоит женщина, продает кухоны – это выпечка такая. Каждый чем-то занимался: кто-то чесал шерсть, кто-то шил, кто-то окна вставлял, кто-то забивал животных, кто-то торговал, кто-то был извозчиком. Бездельников среди евреев не было. С утра пораньше начинали и весь день до темна работали. И детей приучали к работе с малых лет.

По большим православным праздникам у нас были ярмарки. На площади, на нашей улице, на Николаевича стояли телеги. Столько людей приезжало, что пройти было трудно.

– Евреи по субботам работали?

– Нет, они праздновали субботу, были набожные люди.

– Была еврейская школа?

– Находилась на нашей улице, в том доме, где у немцев в годы войны пекарня была. Там было четыре класса. Немцы сожгли этот дом. Было две учительницы, их прислали из Витебска после окончания еврейского педагогического техникума.

– После четвертого класса евреи учились с вами в одной школе?

– Да, в нашем классе были евреи. Так получилось, что у меня не было русских подруг. Одни еврейки: Попкова Соня, Левит Рая, Афремов Арон. Нас была компания – пять человек. Фамилию еще одного сейчас не помню, давно было. Я писала по-еврейски, научилась от своих подруг. Разговорный язык понимала. Могла поговорить с ними, с их родителями.

– Синагога была до войны?

– Две синагоги были, деревянные. Они недалеко друг от друга находились. Высоковатые такие. Но в тридцатые годы, мне кажется, в них уже не молились.

Судя по воспоминаниям, синагоги в Островно почему-то называли «мужской» и «женской». Может быть, так их называли только в нееврейской среде.

По иронии судьбы, на месте одной из синагог построил после войны дом человек, который раньше своеобразно занимался атеистической пропагандой. С друзьями ловил ворон и, когда евреи молились, запускал через открытые форточки в синагогу.

…Я шел на Горенскую улицу, полагая, что она находится на горе. И промахнулся. Пришел к старинной Свято-Троицкой церкви, построенной еще в XVI веке. Сейчас ее пытаются реставрировать.

Горенская улица находится в другом месте. В местечках названия улицам давали чаще всего по принципу: к какому городу или деревне ведет улица – так и называется. Горенская ведет к деревне Горы.

На этой улице живет Нина Ивановна Трусова. После ее телефонного звонка и рассказа о том, что она знает, где находится еврейское захоронение времен войны, ничем не отмеченное, я приехал в Островно.

Нина Ивановна для Островно не совсем обычный человек. Она думает об общечеловеческих проблемах, пытается жить по вере. К этому обязывает, в том числе, и ее биография, и трудная судьба.

Мы пили чай на кухне, увешанной старыми фотографиями, картинами, которые она вышивает (участвует в районных и областных выставках). Нина Ивановна неспешно рассказывала о своей жизни:

– Почти тридцать лет дедушка здесь служил в церкви – протоирей Андрей Петрович Трусов. Отсюда его забрали и расстреляли. Это было в 1930 году. Когда дедушку арестовали, верующие демонстрацию устроили, чтобы отца Андрея не трогали. Не помогло.

Всю нашу семью сослали в Сибирь – десять человек. Мама с братьями, с бабушкой убежали в Москву к старшей сестре. Ее муж устроил маму в институт, она училась в лесотехническом. Мама потом работала в летной школе. Познакомилась там с папой. Папа смоленский, фамилия Скачков.

Маму тянуло на родину, и однажды она тихонечко приехала в Островно. Пришла в церковь. Ее увидели односельчане, начали вокруг собираться. Она испугалась, подумала, сейчас в НКВД снова заберут. Больше сюда не приезжала.

Папу в 1936 году арестовали и расстреляли, а маме дали 24 часа, чтобы выехать из Москвы. Она забрала меня. А куда ехать? Решила в Витебск, здесь жила ее младшая сестра Нина. Но нам даже переночевать было негде. Мама устроилась работать в баню, чтобы на скамеечке ночью со мной спать. Я 1934 года рождения. Потом все-таки мама устроилась на фабрику учетчицей. Меня в садик, зимой – в круглосуточный, летом – забирала вечером домой.

Когда война началась, нам сказали, что Островенский сельсовет съехал из дедушкиного дома. И тетя Нина с мужем решили уехать сюда, в дедушкин дом. А маму оставили в своем доме в Витебске, чтобы его не разобрали на дрова. «И мы Ниночку возьмем в Островно, потому что там легче будет прожить». Так я попала в 1941 году сюда.

Мария Максимовна Рычажникова вспоминала, что на лето в Островно приезжало много молодежи. Целыми семьями из больших городов. Внуков привозили, у родителей отдыхали. В парк ходили гулять. Парк в Островно большой, там, где был панский сад. Танцплощадка, весело было.

Сама Мария Максимовна после окончания института работала по распределению в Толочино. Но в Островно бывала часто. И, как только услышала, что началась война, вместе с мужем, тоже педагогом, и ребенком, отправилась к родителям.

«Помню, это было в воскресенье, жаркий день стоял – сообщили о войне. Что такое война, я не знала».

Не многим жителям Островно удалось уйти на восток. Более того, к островенским евреям стали приезжать родственники из больших городов, надеясь, что в маленьких местечках им удастся «пересидеть» войну.

Мария Максимовна Рычажникова, вспоминая первые дни войны, рассказала: «Стали лететь снаряды, непонятно откуда. Отец мой и муж выкопали бункер на горке, укрепили его, и там мы сидели, пока фронт не прошел. Потом вернулись в дом.

– Что было в Островно?

– Здесь был бургомистр, староста, полицаи. В старой школе стояла немецкая часть. Одно время здесь находились итальянские солдаты. Среди немцев было немало музыкантов, они устраивали вечера, с нашими девушками танцевали, провожали их».

И Нина Ивановна Трусова, вспоминая первые месяцы войны, рассказывала, что, когда немцы вошли в Островно, они деревенских не трогали.

«Крестьяне ходили на собрания, им раздали землю. Пахали, боже мой, как машины. Были недовольные прежней властью. Мама рассказывала, когда еще не тронули дедушку, они всей семьей работали в колхозе. Сезон отработают и принесут домой пшеницы мешочек.

Через Островно немецкие части проходили, то лошадь у них захромает, то на нее чесотка нападет. Сельские меняли порченых лошадей на своих. Немецкие лошади мощные, их подлечат и они на загляденье. Но потом следующая немецкая часть проходила и отбирала своих лошадей, а сельским снова оставляли больных».

По отношению к евреям террор начался практически с первых же дней оккупации. Уже 19 июля на стенах домов, на столбах были развешаны приказы, сообщавшие, что евреи обязаны покинуть свои дома и переселиться в гетто. Для него выделили несколько домов. В двух из них до войны жили братья Рояки. «Это были большие дома, – вспоминает Рычажникова, – но, конечно, они не были рассчитаны на такое количество людей. Евреев обманули, им сказали, что их собирают вместе, чтобы куда-то переселить, куда-то отправить на работы. Потом около этих домов поставили охрану, полицаи охраняли и никуда евреев не выпускали. Правда, многие евреи, особенно дети, умудрялись уходить по окрестным деревням в поисках еды».

Вспоминает Нина Ивановна Трусова: «Мамочка училась с евреями. Фанечка и Миня – это ее самые лучшие подруги. Мама часто вспоминала о них. Еды у евреев не было. Знакомые, друзья что-то передавали. Это хоть как-то помогало им. У тетки уже корова появилась, и мы молочко им передавали. Малые дети у евреев были».

Так продолжалось до 30 сентября 1941 года. Мария Максимовна Рычажникова, вспоминая тот страшный день, рассказала:

– Немцы подогнали грузовые машины. Евреев заставили в машины сесть. Там была пионервожатая из Островенской школы с ребеночком, на руках его держала, все время прижимала к себе. Не знаю, сколько рейсов сделали машины, может два-три, евреев вывозили за русское кладбище. Немцы заставляли сначала двух братьев-евреев копать ямы, а потом их расстреляли. Потом еще кого-то заставили копать ямы. После расстрела люди, которые из деревень шли в местечко, видели, как земля вздрагивала, и даже слышали звуки какие-то.

– Кто-то остался в живых из евреев?

– Одна студентка медицинского института. Ее муж – студент ветеринарного института, и у них ребенок был. Муж – поляк. Он ушел домой в Польшу, она ждала его. Евреев расстреляли, ее почему-то оставили. Мы носили ребеночку еду, а потом она ушла в партизанский отряд, а ребеночка оставила в местечке. С ребеночком в партизаны не принимали. Малыш сидел на полу и плакал. А потом исчез.

Еврей, не помню его фамилию, торговал в магазине «Центроспирта», к ним родственник из Москвы привозил девочку, она тут каждое лето жила. Во время расстрела она спряталась, и пряталась потом по домам, и у меня была, и в деревнях жила, и никто ее не выдал. В годы войны ей было двенадцать лет. А после войны отец ее нашел и забрал в Москву. Говорят, что она с ума сошла от переживаний».

И хотя Нине Ивановне Трусовой было всего семь лет, о том черном дне она знает не из рассказов других людей, а по собственным воспоминаниям.

«День расстрела я помню. Пасмурный был, дождик накрапывал. Погода невеселая. Полицаи расстреливали. Немцы командовали. В этот день в сторону кладбища не ходили, все боялись, а на второй день пошли, смотрели, земля ходила ходуном. Кто убитый, кто раненый падал, а детей малых выхватывали и прямо так кидали в яму. Я тоже ходила туда, на кладбище».

Без прошлого нет настоящего

...На протяжении многих десятилетий в Островно жили две большие семьи: Рояки и Левины. Рояки были кузнецами, Левины – портными. Я хорошо знаком с Еленой Матвеевной Ольховской – внучкой Рояков и Левиных. Она заслуживает самых лестных слов за свое милосердие. Более двадцати лет назад Елена Матвеевна и ее муж взяли из Дома ребенка больную девочку. Поставили ее на ноги в прямом и переносном смысле слова. Она окончила с медалью школу, университет, пошла работать. Милосердие и доброта Ольховской идет от воспитания, от семейных традиций.

– Я с 1930 года, – сказала Елена Матвеевна в начале разговора, – так что мне есть, что вспомнить. В Островно жили до войны многие наши родственники. Мама Рахиль Хаимовна Рояк работала заведующей детским садиком, папа – Мордух Менделевич Левин был коммунистом, каким-то начальником. У нас в семье было трое детей: я и еще два брата – Давид – старше меня на четыре года и Володя с 1938 года. Их уже нет.

Рояки были кузнецами. Моего деда Хаима хорошо знали во всей округе, кузнец был исключительный. Я его хорошо помню. У него в семье было семеро детей.

Кузня деда находилась у него во дворе. Дом большой, светлый, стоял недалеко от озера, на горушке. Рядом был дом его родного брата. Он тоже работал кузнецом.

У папиных родителей семья была поменьше, и жили они скромнее. Дед Мендель Левин шил полушубки. Бабушка смотрела за детьми, хозяйством.

В 1936 году папу перевели на работу в Уллу, и мы уехали туда. Мама работала в детском саду, а папа был каким-то партийным начальником. Но и в Улле мы не задержались. Через два года папу перевели на работу в Бешенковичи в райком партии. Бешенковичи по сравнению с Островно и Уллой были настоящим городом. Помню клуб. Приезжали артисты. Однажды родителя взяли меня с собой, приезжал театр, ставили пьесу Шолом-Алейхема «Тевье-молочник».

Между собой родители говорили только на идише. Они заканчивали еврейские школы, это был их родной язык. Но с детьми уже предпочитали говорить по-русски. Понимали, что наступают другие времена. Мы учились уже в русских школах, с друзьями говорили по-русски.

Дед Хаим молился дома каждый день. Одевал талес, накладывал тфилин и молился. Еврейские праздники дома не отмечали. Но, когда жили в Островно, на Песах нам приносили мацу, и мы ее тайно ели. Папа не хотел, чтобы это видели посторонние люди. Мацу выпекали в местечке. Тогда у всех дома были печки.

Каждое лето я приезжала на каникулы в Островно, жила обычно у деда Хаима, но к Левиным тоже часто приходила.

Напротив дома Рояка был кагальный колодец, баня находилась чуть в стороне. Летом после бани мы купались в озере.

Недалеко от дома Рояков была швейная мастерская. Ей заведовал родной брат моего папы Рувим Левин. Папа и Рувим были женаты на родных сестрах. И в каждой семье было по трое детей.

Дед Мендель Левин жил рядом с бывшей помещичьей усадьбой. Там был огромный сад, площадью в двенадцать гектаров. А наша семья получила жилье в самом доме помещика. Там жили еще и другие семьи.

За две недели до начала Великой Отечественной войны папу призвали в армию. После первой бомбежки Бешенковичей председатель райисполкома сказал маме: «Берите лошадь и уезжайте в Островно. Там будет спокойнее. А война скоро закончится, и вы вернетесь». Приехали к Роякам. Там уже была мамина двоюродная сестра с детьми. Она приехала из Витебска, где работала директором школы. Многие пытались спрятаться в деревнях, в местечках.

Через несколько дней мама сказала, что надо немедленно уезжать на восток. Дедушка взял лошадь в колхозе. Погрузили самые необходимые вещи, посадили шестеро детей, нас и троих двоюродных братьев, и поехали в Витебск.

На поезд сесть не смогли, и старики сказали, что никуда дальше не поедут и возвращаются в Островно. Ничего немцы с ними не сделают, и такая дорога им не по силам. 

Мы отправились дальше на восток. Добрались до Чкаловской области. До 1944 года жили и работали в совхозе им. Розы Люксембург Квартинского района.

Старики Рояки и Левины вернулись в Островно. Как и все евреи местечка, они попали в гетто. Хаиму Рояку удавалось выбираться из него, он ходил по окрестным деревням. Его хорошо знали, он выполнял какие-то работы, за это давали хлеб, картошку. А иногда и так просто выносили еду. Хаим и в тот день, когда расстреляли узников гетто, ушел по деревням. Его узнал полицай и застрелил.

Остальные мои родственники погибли в гетто.

После войны я несколько раз приезжала в Островно, интересовалась их судьбой. Дома, в которых жили и Рояки, и Левины, сгорели.

Рувим Левин ушел на фронт, оказался в окружение, попал в плен. Бежал. Пришел в Островно уже после расстрела гетто. Узнал обо всем и ушел в партизаны. Известны обстоятельства его гибели. Было голодно. Левина, как хорошо знающего местность, партизаны отправили разведать, где можно запастись продуктами. Его узнали довоенные знакомые и выдали врагам. В семье сохранился документ, удостоверяющий гибель Рувима Левина в партизанском отряде. Спустя много лет члены молодежного поискового отряда нашли захоронение (в районе Богушевска) и по сохранившемуся медальону разыскали сыновей Рувима Левина.

Мой дядя Григорий Левин до войны работал юристом в Западной Белоруссии. После нападения гитлеровской Германии добрался до Бешенковичей. Там у него жили жена Роза и маленький сын – Симон. Он попросил мою маму: «Если будете уходить на восток, заберите жену и сына с собой». Когда Бешенковичи бомбили и мы стали собираться, мама отправила меня за ними. Я прибежала и сказала: «Тетя Роза, поедем вместе». Она ответила, что никуда не поедет, здесь ее родители, сестры: «Что будет с ними, то будет и со мной». Уже после войны нам рассказали, что всех ее родных расстреляли, а маленького мальчика Симона полицай убил, ударив головой об угол дома.

Оказавшись в плену, Григорий Левин выдал себя за грузина. Никто не предал его. Григорий бежал из плена в Литве, но его сдали немцам местные жители. Оказался в Германии, работал на шахтах. В 1945-м лагерь, в котором находился Григорий Левин, освободили американцы. Он стремился вернуться в Советский Союз, узнать, что с семьей. Григория, после длительных проверок, отправили на Урал работать на шахту, где он проработал проходчиком до пенсии.

Папа, Мордух Менделевич Левин, был на фронте с первого и до последнего дня. Закончил войну в Кенигсберге в звании капитана. У него много боевых наград.

Старший брат Давид в армии с 1943 года. Воевал в кавалерийском корпусе. Войну закончил в Берлине.

В 1946 году, когда папа демобилизовался, Давид приехал домой вместе с ним. Мы бросились папу обнимать, целовать, а Додика, так звали его в семье, не узнали, пока папа нам не сказал: «Это же Додик приехал». Перед нами стоял высокий, красивый парень, в форме с орденами, медалями.

После демобилизации папу снова взяли на работу в райком партии. Он проработал до начала пятидесятых годов, когда евреев стали убирать из партийных органов. К нему хорошо относились, но не выполнить приказ не могли. Папа ушел работать директором молокозавода, а потом – директором пищекомбината.

Додик демобилизовался в 1947 году. Ему предлагали остаться в армии, учиться на офицерских курсах. Но его тянуло к машинам. Он переехал к нашим родственникам в Вильнюс, устроился шофером на молокозавод. Проработал там до самой пенсии.

Я жила в Бешенковичах до 1952 года. Потом мы с мужем уехали на Урал, но каждое лето я приезжала в отпуск в Бешенковичи. Мой муж из Витебска, и мы решили вернуться сюда. Купили дом. Работали, растили дочь…

Вместо послесловия

Полицаи удрали вместе с немцами в 1944 году. Некоторых поймали. Отсидели они свой срок, двое из них вернулись в Островно. Говорили: «Мы наказание свое уже понесли».

Давид Рыжик воевал, демобилизовался, приехал в родные места, но нашел только братскую могилу. Демобилизованный солдат остался один на белом свете, и приглянулась ему островенская молодица. Решили они жить вместе. Не верю, чтобы в Островно никто не шепнул на ухо Давиду, что первый муж этой женщины был полицаем и осужден как предатель. Но, наверное, ослепленный любовью Давид не хотел слушать никого. Потом он узнал, что полицай принимал участие в расстреле евреев, в том числе и его семьи. Понятно, жена негодяя была невиновной. Но все же как-то не по себе становится от такого союза. В сорок девятом году Давида Рыжика нашли повешенным или повесившимся на высокой сосне, недалеко от еврейского кладбища. Обстоятельства смерти так и остались невыясненными.

В 1956 году на братской могиле на деньги, собранные детьми, внуками, родственниками погибших, был поставлен памятник. Надпись с двух сторон памятника: «Здесь покоятся 300 советских граждан, зверски убитых немецко-фашистскими захватчиками 30.IX.1941 г.»

Не понятно из этой надписи, кто были эти «советские люди», за что расстреляны в сентябрьский день 1941 года, зато понятно: памятник был утвержден райкомом партии. А иначе не был бы разрешен. В начале девяностых годов за памятником присматривала Раиса Наумовна Рыжик.

Мы пришли к памятнику расстрелянным евреям вместе с Ниной Ивановной Трусовой. Чистота, порядок, выкрашенная ограда, большой и красивый венок.

А вокруг сосны. Их кроны на большой высоте переплелись и образовали шатер, который закрывает памятник и от дождя, и от солнца.

Позднее, встретившись с председателем сельского совета Андреем Николаевичем Ганковичем, я узнал, что за памятником смотрят местные власти.

«На территории нашего сельсовета пятнадцать памятников Великой Отечественной войне. Тем, кто воевал, погиб, защищая Родину, мирным жителям – нашим землякам, погибшим от рук фашистов. За каждым памятником смотрит предприятие, учебное заведение, мы помогаем, насколько можем, стройматериалами. Проезжаю мимо еврейского памятника, иногда вижу цветы, наверное, кто-то из родственников приезжает», – сказал Андрей Ганкович.

А вот на еще одном захоронении ни памятника, ни ограды, нет даже колышка. Об этом мне рассказала Нина Трусова.

В день расстрела спаслась Стэфа Марковна Шехтер, по мужу Бурштынова, с детьми. В начале тридцатых годов Стэфа вышла замуж за ветфельдшера Ивана Бурштынова. Она работала учительницей в школе. У них было две дочки. Старшую звали Аня. Ивана Бурштынова забрали в армию в первые дни войны. Стэфа с детьми жила у свекрови.

Дальнейшие события разными людьми излагаются по-разному. Раиса Рыжик рассказывала, что, когда за Стэфой пришли полицаи, она взяла с собой детей и сказала: «Пусть мои дети умирают вместе со мной, чтобы никто над ними не издевался».

По-другому об этом говорит Нина Ивановна Трусова. «Стэфа с моей мамой вместе училась, но мама старше ее была. Выучилась перед войной на учительницу и преподавала биологию. Красивая была. Двое деток у них было. Одной девять лет и младшенькой в 1942 году было три годика. Когда всех евреев забирали на расстрел, Стэфа с детьми спряталась у свекрови. Полицай узнал, что днем они в подвале сидят, а ночью выходят – лампу зажигали. Донес. Приехали немцы с этим полицаем и забрали их. Это было летом 1942 года.

Стэфу с детьми за баню завели и расстреляли».

Эту же историю мне рассказала и Мария Максимовна Рычажникова.

С Ниной Ивановной я пришел к этому месту. От проселочной дороги метров тридцать. Кругом кустарник. Никаких опознавательных знаков.

«Их расстреляли не здесь, а чуть ниже, – рассказывает Нина Трусова. – Там болотистое место было. Хозяин участка говорит: «Надо перенести расстрелянных, а то зальет водой». Он взял и перезахоронил ближе к дороге. Выкопал могилку и положил всех рядышком. Потом принес дверь от дома, накрыл могилу, сверху закопал. Приехал в 1945 году Иван Бурштынов с фронта. Откопал могилу, посмотрел и снова закопал. Ни оградки, ни памятника не поставил. Не по-человечески это. Мой дед в церкви служил, я – православный человек. Надо память отдать людям. Как узнала эту историю, по ночам мне расстрелянные сниться стали. Звоню: в военкомат, в школу, где, Стэфа работала, в сельсовет. Нигде ответа не получаю. Хозяйка этого участка – дочь того старика, что перезахоронил, говорит мне: “Батька пришел с войны, не захотел памятник поставить. А ты чего лезешь?” Надо все-таки что-то сделать. Хотя бы поставить у дороги маленькую пирамидку и написать имена погибших».

Несколько слов о том, кто сложилась судьба моих собеседниц, которым я благодарен за откровенный и честный рассказ.

Муж Марии Максимовны Рычажниковой – Максим Иванович Татаренко, воевал в партизанской бригаде Романова. Погиб в 1944 году, во время блокады партизанских соединений в Ушачском районе.

В годы войны у Марии Максимовны погиб ее маленький ребенок. До выхода на пенсию Рычажникова работала в местной школе. Она выпустила сотни учеников, которые живут и работают в разных городах и странах. Сын живет в Санкт-Петербурге.

Нина Ивановна Трусова до самой пенсии работала в Норильске, потом вернулась на родину. В Норильске молодым умер сын. Похоронен он в Островно. Из Норильска и Москвы приезжают к бабушке внуки. Дочь с семьей живет в Витебске.

Эти пожилые женщины, прожившие трудную жизнь, еще хранят память о местечке Островно.

Телефон Раисы Наумовны Рыжик в Москве не отвечает...

HLPgroup.org
© 2005-2012 Журнал "МИШПОХА"  
1