Вместо
послесловия
Полицаи удрали вместе с немцами в 1944 году. Некоторых поймали.
Отсидели они свой срок, двое из них вернулись в Островно.
Говорили: «Мы наказание свое уже понесли».
Давид Рыжик воевал, демобилизовался, приехал
в родные места, но нашел только братскую могилу. Демобилизованный солдат
остался один на белом свете, и приглянулась ему островенская
молодица. Решили они жить вместе. Не верю, чтобы в Островно
никто не шепнул на ухо Давиду, что первый муж этой женщины был полицаем и
осужден как предатель. Но, наверное, ослепленный любовью Давид не хотел слушать
никого. Потом он узнал, что полицай принимал участие в расстреле евреев, в том
числе и его семьи. Понятно, жена негодяя была
невиновной. Но все же как-то не по себе становится от такого союза. В сорок
девятом году Давида Рыжика нашли повешенным или повесившимся на высокой сосне,
недалеко от еврейского кладбища. Обстоятельства смерти так и остались
невыясненными.
В 1956 году на братской могиле на
деньги, собранные детьми, внуками, родственниками погибших, был поставлен
памятник. Надпись с двух сторон памятника: «Здесь покоятся 300 советских
граждан, зверски убитых немецко-фашистскими захватчиками 30.IX.1941 г.»
Не понятно из этой надписи, кто были эти «советские люди», за что
расстреляны в сентябрьский день 1941 года, зато понятно: памятник был утвержден
райкомом партии. А иначе не был бы разрешен. В начале девяностых годов за
памятником присматривала Раиса Наумовна Рыжик.
Мы пришли к памятнику расстрелянным
евреям вместе с Ниной Ивановной Трусовой. Чистота, порядок, выкрашенная ограда,
большой и красивый венок.
А вокруг сосны. Их кроны на большой высоте переплелись и
образовали шатер, который закрывает памятник и от дождя, и от солнца.
Позднее, встретившись с
председателем сельского совета Андреем Николаевичем Ганковичем,
я узнал, что за памятником смотрят местные власти.
«На территории нашего сельсовета пятнадцать памятников Великой
Отечественной войне. Тем, кто воевал, погиб, защищая Родину, мирным жителям –
нашим землякам, погибшим от рук фашистов. За каждым памятником смотрит
предприятие, учебное заведение, мы помогаем, насколько можем, стройматериалами.
Проезжаю мимо еврейского памятника, иногда
вижу цветы, наверное, кто-то из родственников приезжает», – сказал Андрей Ганкович.
А вот на еще одном захоронении ни
памятника, ни ограды, нет даже колышка. Об этом мне рассказала Нина Трусова.
В день расстрела спаслась Стэфа Марковна Шехтер, по мужу Бурштынова,
с детьми. В начале тридцатых годов Стэфа вышла замуж
за ветфельдшера Ивана Бурштынова. Она работала
учительницей в школе. У них было две дочки. Старшую
звали Аня. Ивана Бурштынова забрали в армию в первые
дни войны. Стэфа с детьми жила у свекрови.
Дальнейшие
события разными людьми излагаются по-разному. Раиса Рыжик рассказывала, что,
когда за Стэфой пришли полицаи, она взяла с собой
детей и сказала: «Пусть мои дети умирают вместе со мной, чтобы никто над ними
не издевался».
По-другому об этом говорит Нина
Ивановна Трусова. «Стэфа с моей мамой вместе училась,
но мама старше ее была. Выучилась перед войной на учительницу и преподавала
биологию. Красивая была. Двое деток у них было. Одной девять лет и младшенькой
в 1942 году было три годика. Когда всех евреев забирали на расстрел, Стэфа с детьми спряталась у свекрови. Полицай узнал, что
днем они в подвале сидят, а ночью выходят – лампу зажигали. Донес. Приехали
немцы с этим полицаем и забрали их. Это было летом 1942 года.
Стэфу с детьми за баню завели и
расстреляли».
Эту же историю мне рассказала и
Мария Максимовна Рычажникова.
С Ниной Ивановной я пришел к этому
месту. От проселочной дороги метров тридцать. Кругом кустарник. Никаких
опознавательных знаков.
«Их расстреляли не здесь, а чуть ниже, –
рассказывает Нина Трусова. – Там болотистое место было. Хозяин участка говорит:
«Надо перенести расстрелянных, а то зальет водой». Он
взял и перезахоронил ближе к дороге. Выкопал могилку и положил всех рядышком.
Потом принес дверь от дома, накрыл могилу, сверху закопал. Приехал в 1945 году
Иван Бурштынов с фронта. Откопал могилу, посмотрел и
снова закопал. Ни оградки, ни памятника не поставил. Не по-человечески это. Мой
дед в церкви служил, я – православный человек. Надо память отдать людям. Как
узнала эту историю, по ночам мне расстрелянные сниться стали. Звоню: в
военкомат, в школу, где, Стэфа работала, в сельсовет.
Нигде ответа не получаю. Хозяйка этого участка – дочь того старика, что
перезахоронил, говорит мне: “Батька пришел с войны, не захотел памятник
поставить. А ты чего лезешь?” Надо все-таки что-то сделать. Хотя бы поставить у
дороги маленькую пирамидку и написать имена погибших».
Несколько слов о том, кто сложилась
судьба моих собеседниц, которым я благодарен за откровенный и честный рассказ.
Муж Марии Максимовны Рычажниковой – Максим Иванович Татаренко,
воевал в партизанской бригаде Романова. Погиб в 1944 году, во время блокады
партизанских соединений в Ушачском районе.
В годы войны у
Марии Максимовны погиб ее маленький ребенок. До выхода на пенсию Рычажникова работала в местной школе. Она выпустила сотни
учеников, которые живут и работают в разных городах и странах. Сын живет в Санкт-Петербурге.
Нина Ивановна Трусова до самой
пенсии работала в Норильске, потом вернулась на родину. В Норильске молодым
умер сын. Похоронен он в Островно. Из Норильска и
Москвы приезжают к бабушке внуки. Дочь с семьей живет в Витебске.
Эти пожилые женщины, прожившие
трудную жизнь, еще хранят память о местечке Островно.
Телефон Раисы Наумовны Рыжик в
Москве не отвечает...