Без прошлого нет настоящего
...На
протяжении многих десятилетий в Островно жили две
большие семьи: Рояки и Левины. Рояки
были кузнецами, Левины – портными. Я хорошо знаком с Еленой Матвеевной
Ольховской – внучкой Рояков и Левиных. Она
заслуживает самых лестных слов за свое милосердие. Более двадцати лет назад
Елена Матвеевна и ее муж взяли из Дома ребенка больную девочку. Поставили ее на
ноги в прямом и переносном смысле слова. Она окончила с медалью школу, университет,
пошла работать. Милосердие и доброта Ольховской идет от воспитания, от семейных
традиций.
– Я с 1930 года, – сказала Елена
Матвеевна в начале разговора, – так что мне есть, что вспомнить. В Островно жили до войны многие наши родственники. Мама Рахиль
Хаимовна Рояк работала
заведующей детским садиком, папа – Мордух Менделевич
Левин был коммунистом, каким-то начальником. У нас в семье было трое детей: я и
еще два брата – Давид – старше меня на четыре года и Володя с 1938 года. Их уже
нет.
Рояки были кузнецами. Моего деда Хаима
хорошо знали во всей округе, кузнец был исключительный. Я его хорошо помню. У
него в семье было семеро детей.
Кузня деда находилась у него во
дворе. Дом большой, светлый, стоял недалеко от озера, на горушке. Рядом был дом
его родного брата. Он тоже работал кузнецом.
У папиных
родителей семья была поменьше, и жили они скромнее. Дед Мендель Левин шил
полушубки. Бабушка смотрела за детьми, хозяйством.
В 1936 году папу перевели на работу
в Уллу, и мы уехали туда. Мама работала в детском
саду, а папа был каким-то партийным начальником. Но и в Улле
мы не задержались. Через два года папу перевели на работу в Бешенковичи
в райком партии. Бешенковичи по сравнению с Островно и Уллой были настоящим
городом. Помню клуб. Приезжали артисты. Однажды родителя взяли меня с собой,
приезжал театр, ставили пьесу Шолом-Алейхема «Тевье-молочник».
Между собой родители говорили
только на идише. Они заканчивали еврейские школы, это был их родной язык. Но с
детьми уже предпочитали говорить по-русски. Понимали, что наступают другие
времена. Мы учились уже в русских школах, с друзьями говорили по-русски.
Дед Хаим
молился дома каждый день. Одевал талес, накладывал тфилин и молился. Еврейские праздники дома не отмечали. Но,
когда жили в Островно, на Песах
нам приносили мацу, и мы ее тайно ели. Папа не хотел, чтобы это видели
посторонние люди. Мацу выпекали в местечке. Тогда у всех дома были печки.
Каждое лето я приезжала на каникулы
в Островно, жила обычно у деда Хаима, но к Левиным
тоже часто приходила.
Напротив дома Рояка
был кагальный колодец, баня находилась чуть в
стороне. Летом после бани мы купались в озере.
Недалеко от
дома Рояков была швейная мастерская. Ей заведовал
родной брат моего папы Рувим Левин. Папа и Рувим были женаты на родных сестрах. И в каждой семье было
по трое детей.
Дед Мендель Левин жил рядом с
бывшей помещичьей усадьбой. Там был огромный сад, площадью в двенадцать
гектаров. А наша семья получила жилье в самом доме помещика. Там жили еще и
другие семьи.
За две недели до начала Великой
Отечественной войны папу призвали в армию. После первой бомбежки Бешенковичей председатель райисполкома сказал маме: «Берите
лошадь и уезжайте в Островно. Там будет спокойнее. А
война скоро закончится, и вы вернетесь». Приехали к Роякам.
Там уже была мамина двоюродная сестра с детьми. Она приехала из Витебска, где
работала директором школы. Многие пытались спрятаться в деревнях, в местечках.
Через несколько дней мама сказала, что
надо немедленно уезжать на восток. Дедушка взял лошадь в колхозе. Погрузили
самые необходимые вещи, посадили шестеро детей, нас и троих двоюродных братьев,
и поехали в Витебск.
На поезд сесть не смогли, и старики
сказали, что никуда дальше не поедут и возвращаются в Островно.
Ничего немцы с ними не сделают, и такая дорога им не по силам.
Мы отправились дальше на восток. Добрались до Чкаловской области.
До 1944 года жили и работали в совхозе им. Розы Люксембург Квартинского
района.
Старики Рояки
и Левины вернулись в Островно. Как и все евреи
местечка, они попали в гетто. Хаиму Рояку удавалось
выбираться из него, он ходил по окрестным деревням. Его хорошо знали, он
выполнял какие-то работы, за это давали хлеб, картошку. А иногда и так просто
выносили еду. Хаим и в тот день, когда расстреляли узников гетто, ушел по
деревням. Его узнал полицай и застрелил.
Остальные мои родственники погибли
в гетто.
После войны я несколько раз приезжала в Островно,
интересовалась их судьбой. Дома, в которых жили и Рояки,
и Левины, сгорели.
Рувим Левин ушел на фронт, оказался в
окружение, попал в плен. Бежал. Пришел в Островно уже
после расстрела гетто. Узнал обо всем и ушел в партизаны. Известны
обстоятельства его гибели. Было голодно. Левина, как хорошо знающего местность,
партизаны отправили разведать, где можно запастись продуктами. Его узнали довоенные
знакомые и выдали врагам. В семье сохранился документ, удостоверяющий гибель Рувима Левина в партизанском отряде. Спустя много лет члены
молодежного поискового отряда нашли захоронение (в районе Богушевска)
и по сохранившемуся медальону разыскали сыновей Рувима
Левина.
Мой дядя
Григорий Левин до войны работал юристом в Западной Белоруссии. После нападения
гитлеровской Германии добрался до Бешенковичей. Там у
него жили жена Роза и маленький сын – Симон. Он
попросил мою маму: «Если будете уходить на восток, заберите жену и сына с
собой». Когда Бешенковичи бомбили
и мы стали собираться, мама отправила меня за ними. Я прибежала и сказала:
«Тетя Роза, поедем вместе». Она ответила, что никуда не поедет, здесь ее
родители, сестры: «Что будет с ними, то будет и со мной». Уже после войны нам
рассказали, что всех ее родных расстреляли, а маленького мальчика Симона полицай убил, ударив головой об угол дома.
Оказавшись в плену, Григорий Левин выдал себя
за грузина. Никто не предал его. Григорий бежал из плена в Литве, но его сдали
немцам местные жители. Оказался в Германии, работал на шахтах. В 1945-м лагерь,
в котором находился Григорий Левин, освободили американцы. Он стремился
вернуться в Советский Союз, узнать, что с семьей. Григория, после длительных
проверок, отправили на Урал работать на шахту, где он проработал проходчиком до
пенсии.
Папа, Мордух
Менделевич Левин, был на фронте с первого и до последнего дня. Закончил войну в
Кенигсберге в звании капитана. У него много боевых наград.
Старший брат Давид в армии с 1943
года. Воевал в кавалерийском корпусе. Войну закончил в Берлине.
В 1946 году, когда папа
демобилизовался, Давид приехал домой вместе с ним. Мы бросились папу обнимать,
целовать, а Додика, так звали его в семье, не узнали,
пока папа нам не сказал: «Это же Додик приехал».
Перед нами стоял высокий, красивый парень, в форме с орденами, медалями.
После
демобилизации папу снова взяли на работу в райком партии. Он проработал до
начала пятидесятых годов, когда евреев стали убирать из партийных органов. К
нему хорошо относились, но не выполнить приказ не могли. Папа ушел работать
директором молокозавода, а потом – директором пищекомбината.
Додик демобилизовался в 1947 году. Ему
предлагали остаться в армии, учиться на офицерских курсах. Но его тянуло к машинам.
Он переехал к нашим родственникам в Вильнюс, устроился шофером на молокозавод.
Проработал там до самой пенсии.
Я жила в Бешенковичах
до 1952 года. Потом мы с мужем уехали на Урал, но каждое лето я приезжала в
отпуск в Бешенковичи. Мой муж из Витебска, и мы
решили вернуться сюда. Купили дом. Работали, растили дочь…