Библиотека журнала "МИШПОХА" Серия "Мое местечко". "НА ПЕРЕКРЕСТКЕ СТОЛЕТИЙ".








ДРИССЕНСКИЕ ЗАМЕТКИ

ДРИССЕНСКИЕ ЗАМЕТКИ

Город на реке, которая вытекает из озера

Почему заметки «дриссенские», а не «верхнедвинские»? Уверяю, не потому, что хочу привлечь читателей броским названием – Дрисса. Написанное связано с еврейской историей этих мест, а в 1962 году, когда после приезда Первого секретаря ЦК Компартии Белоруссии К.Т. Мазурова, город Дриссу переименовали в Верхнедвинск, евреев здесь жило немного и самые яркие, впечатляющие моменты истории, связанные с ними, были позади.

Есть анекдот, почему город называется Дрисса. Говорят, объезжала эти места императрица Екатерина II. Когда собирались переехать реку, закрутило у нее в животе. Она велела остановить карету… В общем, прихватил ее понос. Екатерина II, которой в этот момент весь свет был не мил, глянула на красивую речку и сказала: «Не река, а какая-то дрисса». С тех пор речка стала называться именно так, а вслед за этим и местечко получило аналогичное название. Если и есть в анекдоте доля правды, то только та, что отражает нравы: как прикажет императрица или другой правитель, так и будет.

Объяснение названию Дрисса надо искать в балтско-финских языковых пластах. «Дры» означает «вода», «са» или «сы» — «озеро». Так что расшифровка названия Дрисса звучит красиво, даже поэтично: озерная вода. Вольный перевод укорененного в веках названия города Дриссы таков: «Город на реке, которая вытекает из озера». Кстати, местные жители старшего поколения до сих пор называют свой родной уголок – Дрисса.

Первое летописное упоминание о поселении Дриссе в устье одноименной реки относится к 1386 году. За эти столетия город, который часто в своей истории был пограничным, не раз подвергался военному опустошению и вновь возрождался к жизни, так и не вышел в разряд больших городов. Сегодня здесь проживает около восьми тысяч жителей. Жизнь проходит спокойно и размеренно. Если не считать весенних паводков, когда реки Западная Двина и Дрисса выходят из берегов, заливают прибрежные улицы и на лодках можно кататься между домов и причаливать у крыш. В 1808 году немецкий купец Цейс писал: «Весной паводок часто затопляет весь город. Домов малое количество, сырость местности и очень неудобное положение жителей принуждает к тому, что власти думают перенести город в другое место».

Сложно сказать, когда первые евреи поселились в Дриссе. Но во второй четверти XVI века здесь уже было постоянно живущее еврейское население.

Я же начну рассказ с глубокой древности, когда евреев в этих местах, наверное, еще не было. В 1386 году князь Андрей Полоцкий пришел в Дриссу и сжег замок, являвшийся основной крепостью этого города и располагавшийся между реками Западной Двиной и Дриссой. В 1565 году замок был вновь отстроен по велению короля Сигизмунда Августа, которому это местечко принадлежало. К середине XIX века от прежних укреплений не осталось и следа – вал был раскопан, ров засыпан. На месте старинного замка поставили еврейский дом, который отдавали внаем под почтовую станцию. В этом есть определенная символика: к середине XIX века Дрисса стала местечком с преимущественно еврейским населением.

«Еврейская энциклопедия» (издательство Брокгауз – Ефрон, том 7, стр. 343) сообщает: «Дрисса – в эпоху Речи Посполитой местечко Полоцкого воеводства. В 1766 году в кагале – 399 евреев. В 1777 году уездный город Полоцкой губернии, с 1796 г. – Белорусской, с 1802 – Витебской. Соотношение торгово-промышленных классов в Дриссе и уезде на рубеже XIX века выражалось в следующих цифрах: В 1787 году купцов-христиан – 7, купцов-евреев – 2; в 1797 году купцов-христиан – 16, купцов-евреев – 3; в 1801 году купцов-христиан – 16, купцов-евреев – нет.

В 1787 году мещан-христиан – 93, мещан-евреев – 728; в 1797 году мещан-христиан – 168, мещан-евреев – 384; в 1801 году мещан-христиан – 173, мещан-евреев – 697».

Слова «мещанин» обозначало причастность к городскому ремесленно-торговому слою населения. Это держатели мелких лавок, коробейники, торговавшие в разнос, ремесленники – мастера на все руки: кузнецы, бондари, портные, сапожники, печники…

В 1847 году еврейское общество Дриссы составляло 2684 человека, а спустя 50 лет из 4238 жителей Дриссы евреев насчитывалось 2856 человек».

Какой была Дрисса тех лет? Человек, со знанием истории и фантазией, расскажет о классическом местечке. В центре на возвышенности – рыночная площадь, синагога, церковь, костел, многочисленные лавки. Улицы, утопающие осенью и весной в грязи. Цветущие сады в мае и запах вишневого варенья в августе. Многодетные семейства и старики, заглядывающие в вечность…

Рядом с еврейским домом или почтовой станцией в устье реки Дриссы действовал паром.

Конечно, у местечка была своя специфика. Слияние двух крупных рек. Недалеко Балтийское море. И по Западной Двине через Дриссу шла интенсивная торговля лесом. Многие жили от этого, а кое-кто и серьезно богател. Вот тогда-то и появились еврейские купцы самой высокой гильдии и численно превзошли они купцов-христиан.

В 1891 году в Дриссу прибыло по Западной Двине лесных материалов 2368 тысяч пудов, а остальных товаров – всего 20 тысяч пудов.

Еврейская свадьба глазами художника

Чтобы воочию представить Дриссу тех лет, давайте вспомним одного из ее уроженцев – прекрасного художника Исаака Львовича Аскназия. Родился в 1856 году в богатой хасидской семье. Отец имел непосредственное отношение к торговле лесом и хотел, чтобы сын продолжил его дело. Но новое время стояло на пороге, в том числе и на еврейском. Идеи просвещения добирались до городов и местечек. Отец, видя способности сына, отправляет его, четырнадцатилетнего, вольнослушателем в Петербургскую академию художеств. Через четыре года Исаак становится студентом (академистом).

В 1880 году Аскназий с успехом окончил академию и был удостоен стипендии для четырехлетней стажировки за границей: в Германии, Австрии, Италии. По возвращению в Россию поселился в Петербурге. К сожалению, жизнь его была непродолжительной, в возрасте 46 лет Исаак Аскназий умер в Москве.

Художник всегда оставался человеком верующим и гордился своим еврейством. Будучи студентом, не посещал занятий по субботам и еврейским праздникам. В академии его осуждали за чрезмерный интерес к сюжетам, взятым из Библии, еврейской истории и современной еврейской жизни. Тем не менее, в 1885 году он был избран академиком. Художник академического направления, Исаак Аскназий был привержен исторической теме, но иногда обращался и к сюжетам из народной жизни.

Как мне представляется, на некоторых картинах Исаака Аскназия изображена Дрисса тех лет.

Одна из наиболее известных картин – «Еврейская свадьба». Свадьба состоялась в пятницу или в канун другого праздника, так как сцена происходит днем, в другие дни свадьбы совершались обычно вечером. На полотне представлен момент после венчания, когда молодые, в сопровождении родных, торжественно возвращаются из синагоги домой. Судя по всему, эта центральная улица Дриссы – нынешняя Советская, а тогда Новомосковская. Молодых сопровождает свадебный квартет клезмеров. Он состоял из двух скрипачей, флейтиста и цимбалиста. Впереди процессии – бадхон – свадебный шут или еврейский тамада. Здесь же свадебная танцевальная группа из трех женщин.

Венчавший раввин и синагогальные служки чинно идут отдельно по тротуару. Не пристало им выступать в роли, пусть и свадебных, но скоморохов. На улице веселятся местечковые дети. Может, не соблюдены все свадебные каноны, но так было в родной Дриссе. А каждое местечко имело право на самобытность.

Об этом стоит напомнить, говоря про эскиз картины «Евреи со свитками Торы на кладбище». «Если художник хотел изобразить похороны поврежденных и испорченных свитков Торы, то эта церемония совершается вовсе не таким образом, – пишет исследователь творчества художника А. Маггид в “Еврейской семейной библиотеке” (март, май 1903 г.) – Не хотел ли художник этим представить существующее где-то в захолустье еврейское поверье, что обход кладбища с Торами приостанавливает эпидемию?»

Думаю, что выросший в хасидской семье, где предки были раввинами, Исаак Аскназий хорошо знал, как хоронят свитки Торы. Поэтому остановимся на предположении А. Маггида, что художник изображает еврейское поверье. А то, что Дрисса для петербуржца была захолустьем, – неоспоримо.

Можно рассказывать о картинах Исаака Аскназия «В синагоге», «Наступление субботы», «Еврей», «Первый заработок», «Скорбные вести» и других. Думаю, все они имеют отношение к Дриссе.

Картина «Еврейская свадьба» была написана художником в 1893 году. Персонажи, изображенные на полотне, – это творческое осмысление когда-то увиденного, плод фантазии художника. Но все же, кто мог стать прообразами раввина, клезмеров, бадхона, других действующих лиц?

В 1857 году в Дриссе действовало шесть синагог. Раввином был Шабтай Дон-Ихье. Духовный раввин до 1913 года – Хаим-Шепшель Дон-Ихье (1840–1913), в 1913–1925 годах – его сын И.-Л. Дон-Ихье.

В Израиле живет Нина Голод. Она из семьи Дон-Ихье и собирает по крупицам сохранившиеся факты, пытается восстановить генеалогическое древо старинной фамилии. «Мой прадед, Самуил Дониях (Дон-Ихье/Дон-Яхья...), родился в местечке Волынцы 15 мая 1867 года в семье раввина Менахема-Менделя и его жены Сары-Ривки. Там они проживали до 1879-1880 года.

Из семейных преданий известно, что все Донияхи, Донхины, Дон-Яхья, Дон-Ихье, чьи предки жили в Витебской области, – родственники. Это старинный раввинский род…

Барух Дон-Яхья, раввин Дисны, – первый носитель этой фамилии в Витебской области.

Представители этой семьи во второй половине XIX века были раввинами в Улле, Видзах, Полоцке, Ушачах. В Дриссе раввинами были Шабтай Дон-Ихье и Хаим-Шепшель Дон-Ихье. Сын Хаима Иегуда Лейб Дон-Ихье родился в Дриссе в 1868 году. С 1888 года по 1891 год – учился в Воложинской иешиве. Был раввином в Шклове, Вятке, Дриссе, Чернигове. Автор ряда книг, изданных на Украине и в Израиле. Инкогнито издал брошюру “Сионизм с религиозной точки зрения”. Умер в Тель-Авиве в 1941 году».

Как житель Дриссы обул шведов

В описании Дриссы вековой давности помогают архивные документы, книги тех лет, произведения художников, фотографов. Довоенный городок можно представить себе по воспоминаниям пожилых людей, чье детство прошло здесь.

Парикмахер Дризин... Когда он стриг непослушных детей, в шутку грозил отрезать им ухо. Фотограф Исаак Свердлов... Любил рассказывать про птичку, которая должна вылететь из объектива. Впрочем, про птичку любили рассказывать все фотографы.

Наверное, одной из самых колоритных фигур был обувщик (язык не повернется сказать «сапожник») Коновалов.

Добротный дом из красного кирпича, который когда-то ему принадлежал и, судя по всему, был построен около ста двадцати лет назад, сохранился, хотя и требует основательного ремонта. Находится он в самом центре города. В нем планируют разместить районный краеведческий музей, который только создается. Лучшего места для музея  не придумаешь, потому что сам дом станет его экспонатом.

Несмотря на славянскую фамилию, обувщик Коновалов был евреем. Обувь выпускал отменную. Ее отправляли даже в Швецию, и, говорят, она пользовалась успехом у придирчивых скандинавов. Представляете, обувь из Дриссы экспортировали в Стокгольм! Впрочем, удивительно это звучит только сейчас, а в те времена никого не удивляло. Многие завидовали обувщику Коновалову. Чужим деньгам всегда завидуют. А деньги у Коновалова водились.

Лет 15–20 назад, когда копали траншею под теплотрассу, которая проходила по бывшему двору обувщика, нашли более сотни монет. Уверен, Коновалов деньгами не сорил, а тем более их не сеял и хорошо знал им счет. Но вот покупатели, которые приходили за сапогами или модельной обувью, иногда роняли деньги.

Советская власть, которая заботилась обо всем трудящемся народе и меньше всего думала о тех, кто выбился в люди за счет своего труда, переселила Коновалова в дом напротив – тоже кирпичный, но маленький и неказистый. Он тоже уцелел до сего времени и по-прежнему стоит как раз напротив будущего музея. «Пускай скажет спасибо Коновалов, что его не арестовали и не разобрались по всей строгости революционного времени», – так сказала приживалка, жившая у Коноваловых долгие годы на всем готовом. После революции она одела красную косынку и гордо встала в первые ряды борцов за счастливое будущее. Что-то очень напоминает «Собачье сердце» Михаила Булгакова, в частности, строителя новой жизни Швондера.

Красивый кирпичный дом передали народному суду, чтобы здесь дела решали по закону и справедливости. Правда, то, что выселили хозяина дома Коновалова безо всякого закона, никого не волновало, кроме семьи самого обувщика.

Коновалов детей отправил в Ленинград. Понимал, что в родном городке им жизни не дадут: каждый раз будут напоминать о происхождении. Вот если бы их родители нищенствовали, попрошайничали – тогда другое дело…

Но перед самой войной, летом 1941 года, Коновалов, которому уже было порядочно лет, вызвал детей в родной дом. Чувствовал, что дни его сочтены, а самому поехать в Ленинград не было сил. Коновалов умер в первые дни войны. Наверное, для него это было счастье, что он не увидел кровавую расправу, которую учинили гитлеровцы над евреями Дриссы.

Две младшие дочери обувщика вынуждены были нести парализованную прабабушку к месту расстрела. Об этом мне написал Олег Трубкин. Он правнук Абрама Коновалова и внук Мэри Посовой (Коноваловой), которая, как и ее две сестры, пережила войну. Олег Трубкин уже шестнадцать лет живет и работает врачом в Германии. У него два взрослых сына.

Сегодня об обувщике Коновалове в Верхнедвинске знают только краеведы. Поэтому строители, когда ремонтировали кирпичный дом, разобрали подоконник и нашли подметки, очень удивлялись, как туда попали такие высококачественные подметки. Они думали, что в их родном городке люди раньше в лаптях ходили, а не то, что шведов обували. Надеюсь, когда будет создан музей, о Коновалове узнает каждый житель Верхнедвинска и, услышав рассказ о нем, посмотрит на свою обувь и вздохнет с сожалением: куда делись классные мастера?

Городок провинциальный...

Новая власть активно вторгалась во все стороны жизни, работала с людьми основательно, привлекая на свою сторону, а если надо, запугивая, устрашая. Многие евреи сами были частью этой новой власти.

В марте 1917 года в Дриссе был создан Совет рабочих депутатов. Его основу составляли меньшевики и бундовцы: в марте – 86 человек, в июле – 274, из них – 180 бундовцев.

Еврейскую политическую активность объясняло не только то, что народ поверил в возможность стать равным среди равных, но и национальный состав самого города. В 1923 году в Дриссе проживало 2812 человек, из них евреев – 1552. За три последующих года население города уменьшилось, по тем меркам, существенно. Молодежь стала уезжать в большие города учиться. Новую экономическую политику свернули. И те, кто занимался торговлей, и те, кто был кустарями-одиночками, тоже подались в поисках работы в города покрупнее. В 1926 году в Дриссе жило 2550 человек, из них евреев – 1265.

В Дриссе и соседних местечках действовали сионисткие группы, которые отправляли людей осваивать земли Израиля.  В 1914-м или 1915 году Самуил Лапидус, которому тогда было 22 или 23 года, вместе с дядей Залманом уехал в Эрец-Исраэль. Они жили кибуце, занимались сельскохозяйственным трудом, однако через некоторое время вернулись домой в Белоруссию.

Опыт, приобретенный в Палестине, вероятно, пригодился Самуилу, когда в начале 30-х годов он вместе с женой Верой вступил в еврейский колхоз «Дер Эмеc» («Правда»). В этом хозяйстве работало много родственников Самуила и Веры. В колхоз входило несколько поселков, в том числе поселок Янино.

У Самуила и Веры родилось пятеро детей. Когда началась война, семья жила в Отрадном под Ленинградом. Вера была беременной. 9 августа 1941 года родила Катю. В конце месяца Лапидусы с колхозным стадом двинулись на восток. Шли, пока какая-то воинская часть не подобрала их. Потом их погрузили в эшелоны, и они добрались до Ташкента, где прожили всю войну. Там заболела корью и умерла одна из дочерей. Cамуил по возрасту был призван в «Трудармию».

После войны Вера, Самуил, дети вернулись в Дриссенский район в деревню Янино. Они вступили в колхоз. Люди были трудолюбивые. Держали корову, кур, работали на огороде. Каждое лето кто-то из детей приезжал к ним и оказывал посильную помощь. Самуил умер в 1972 году и похоронен на еврейском кладбище в Верхнедвинске. Вера прожила 92 года и умерла в 1995 году.

В 1921 году в Дриссе было организовано отделение Евсекции. «Евсеки» активно проводили политику большевиков среди  еврейского населения.

Верность многовековым традициям жила во многих семьях, традиционный еврейский образ жизни вели не только старики, но и люди среднего возраста. В 1925 году в Дриссе было четыре еврейских молитвенных дома (их называли синагогами). Правда, здание молитвенного дома «Бейт а мидраш», находящееся по улице Двинско-Набережной и построенное приблизительно в 1825 году, уже не использовалось по назначению. Но по-прежнему собирались миньяны в двух молитвенных домах по той же улице Двинско-Набережной и в молитвенном доме имени Раппопорта. Дом находился на пересечении улиц Новомосковской и Зеленой и был построен в 1878 году. (Кто такой Раппопорт, выяснить не удалось. Думаю, владелец дома, передавший его иудейской общине.)

Конечно, власти хотели отвлечь людей от религии, которую считали дурманом для народа. И 29 апреля 1925 года на заседании президиума Дриссенского районного исполнительного комитета решали вопрос об открытии в городе кинотеатра.

Выступал заведующий Полоцкой телефонной сетью тов. Дыкман. Он заявил, что, ввиду установления в Дриссе диномомашины, стало возможным создание кинематографа. Установка с аппаратом будет стоить 500 рублей. Но денег, как всегда, не было. И поэтому решили постепенно гасить долг за счет вырученных средств.

29 августа 1924 года специальным постановлением ЦИК СССР был создан КОМЗЕТ (Комитет по земельному устройству трудящихся евреев), а вслед за ним (17 января 1925 г.) ОЗЕТ (Общество землеустройства еврейских трудящихся). Стали возникать новые земледельческие коммуны, которые организовывали евреи городов и местечек, как правило, в сельской местности рядом со своими населенными пунктами. В 1925 году вблизи Дриссы была образована еврейская сельскохозяйственная артель «Новый мир».

На 1 сентября 1930 года в Дриссе проживало 2840 жителей. Из них евреев – 1806 человек, белорусов – 468, русских – 458, поляков – 90, латышей – 4. В 1931 году в Дриссенском районе было 830 населенных пунктов, из них три местечка: Дрисса, Волынцы и Росица. В районе было 14 сельских советов и один местечковый еврейский национальный Совет. В середине 1930-х годов 23,5 процента еврейского населения – рабочие, 28,5 процента – кустари, 43,5 процента – служащие.

В тридцатые годы в руководстве города было много евреев: секретарь райкома партии, начальник милиции, директор школы. Народным судьей Дриссы был Яков Лозовский. С первых месяцев войны он в партизанском отряде № 8, который был сформирован в Ржеве (Калининской области) и отправлен за линию фронта.

В тихом городке время от времени разгорались страсти, правда, были они очень провинциального масштаба. И если бы не архивные документы, пожелтевшие от времени листки с выцветшими чернила, вряд ли кто-то вспомнил бы о них. Все документы райкома партии, райисполкома в то время велись на белорусском языке.

1934 год... «За несвоевременную оплату членских взносов на протяжении восьми месяцев кандидатом партии Пудовик Геней Абрамовной, 1912 г, рабочей, объявить ей строгий выговор».

Почему же Геня Абрамовна, так стремившаяся в партию, оказалась злостным неплательщиком взносов? Из ее объяснения становится ясным: на протяжении всего этого времени, работая в колхозе «Пограничный маяк», она не получала зарплаты, а потому взносы ей было платить нечем.

«На постройку самолета “Большевик” по 5 рублей сдали Каминский, Грибач, Целушко, Дагель, Колефонт. Итого собрано 25 рублей».

Единственным подписчиком журнала «Коммунистический интернационал» в Дриссе стал педагог Гальперин Я.М. Он подписался на три месяца и уплатил 3 рубля 60 копеек.

Работники Дриссенского райисполкома обратились с призывом к гражданам района – провести воскресник в пользу обороны страны. Обязались обеспечить 100-процентное участие в нем трудящихся района. Первыми начинание поддержали комсомольцы, которые заверили, что выведут на воскресник даже своих дедушек и бабушек.

В Дриссе строили электростанцию, гостиницу и баню. Вот только строительство шло низкими темпами. К намеченному сроку гостиница была построена на 81 процент, баня – на 62 процента, электростанция – на 33 процента. Причина – необеспеченность строительными материалами, текучесть рабочей силы (из 132 рабочих на объектах оставалось 74). И все потому, что несвоевременно выплачивали заработную плату и производили оплату счетов за строительные материалы. Партийный комитет Дриссенского райисполкома обязал в течение 3-х дней ликвидировать задолженность по заработной плате строителям, оплатить все счета за стройматериалы и в дальнейшем наладить бесперебойное финансирование. Электростанцию сдать к 1 ноября 1934 года, гостиницу – к 1 сентября 1934 года, баню – к 1 октября 1934 года».

Читаешь документы и как-то не верится, что прошло почти восемьдесят лет.

Государственный архив Витебской области. ф. 6П, о. 2, д. 1021, стр. 18–20

До войны Дрисса была застроена в основном деревянными домами, было несколько одно-, двухэтажных кирпичных домов. Центральная улица – Советская, мощена булыжником, тротуары – из кирпича. Соседние улицы – без дорожного покрытия, на параллельной Ленинградской улице весной и осенью грязь, а по краям, для прохода, сделаны дощатые тротуары.

Последним директором еврейской школы города Дриссы был Яков Аронович Музыкант. Спустя семьдесят лет Яков Аронович в Полоцке, где он жил, рассказывал свою биографию:

«Я родился в первую годовщину Великой Октябрьской революции – 7 ноября 1918 года в местечке Юровичи Мозырского района. В семье было двенадцать детей. Отец – сапожник, умер молодым. Мама осталась с детьми одна. Правда, у нас был большой дом, хороший сад, огород. Мы выжили, потому что семьи были очень дружными. В беде никого не оставляли. Двое старших братьев уехали в Польшу работать и посылали маме деньги, сестра устроилась в Киеве и тоже помогала, чем могла. Братья отца не очень часто, но присылали переводы из Америки. И мы все с малолетства работали. Отдыхали только по праздникам.

Я окончил в Юровичах 7-летнюю еврейскую школу. Потом учился в Минском еврейском педагогическом техникуме и двухгодичном еврейском учительском институте.

Идиш, в те годы, был одним из государственных языков Белоруссии. Сейчас даже трудно это представить.

После учебы я приехал на работу в Дриссу – директором еврейской средней школы. Это было в 1937 году, а через год еврейскую школу закрыли. Почему? Евреев было много, на идише разговаривали в семьях, и хватало квалифицированных педагогов. (В 1939 году в Дриссе проживало 825 евреев – А.Ш.). Такое было распоряжение властей, а мы его исполняли. Меня назначили директором средней школы №1, и многие учителя из еврейской школы перешли туда работать. Дети из еврейской перешли учиться в другие школы. Так что брошенным никто не остался. А через год, в 1939 году, меня забрали в Красную Армию».

Яков Аронович был на фронте с первых дней Великой Отечественной. Оборонял Минск, Смоленск, участвовал в контрнаступлении под Ельней. Сражался под Ленинградом. Контужен, ранен. Год лечился в госпиталях. Демобилизовался по инвалидности. Пока шла война, был директором сельских школ на Урале, Кубани. После освобождения Белоруссии, по запросу белорусского правительства, вернулся на родину. Работал до 1953 года заведующим районо в Полоцке, а потом – до выхода на пенсию –  директром вечерней школы рабочей молодежи.

Семья местечковых интеллигентов

Илья Максович Туник умел сразу расположить к себе. Ему под восемьдесят. Всю жизнь проработал врачом-невропатологом. Последние годы жил в Полоцке. Отвечал на мои вопросы не торопясь, словно взвешивал каждое слово.

– Я родился в Дриссе. Мама – местная, Геся Савельевна, девичья фамилия – Иоффе. Окончила профсоюзные аптекарские курсы в Витебске и работала в Дриссе управляющей аптекой.

Папа – Мордух Абрамович Туник – из местечка Пуховичи Минской области. Сначала поступил учиться на юридический факультет Белорусского государственного университета, затем перевелся на медицинский факультет. Получил направление в Дриссу и в довоенные, и в послевоенные годы работал главврачом местной больницы.

Дедушка Шеел Бен Исроэл Иоффе (все его звали Саул) приехал в Дриссу из Режицы – нынешний латышский город Резекне. Был часовым мастером. Люди этой профессии считались местечковой интеллигенцией. Однажды моя сестра заболела скарлатиной, и я сорок дней жил у дедушки с бабушкой. Дедушка неспешно и очень сосредоточенно ремонтировал часы. У бабушки – ее звали Шейна Михелевна (девичья фамилия Эммануэль) – была швейная машинка «Зингер». Она много времени проводила за шитьем. Мне нравилось смотреть на их работу, я не хотел возвращаться в родительский дом.

Дедушка был религиозным человеком. Каждый день ходил в синагогу. У него был красивый голос, он был кантором. В доме соблюдали все традиции. Помню, как отмечали Песах. Дедушка читал молитвы, было пасхальное вино.

Он даже пытался учить меня еврейской грамоте… Но мои родители были руководящими работниками, членами партии. Знаете, в то время это было не модно. Все говорили об интернационализме, а на еврейскую культуру, национальную самобытность было даже неудобно обращать внимание. Дома родители иногда говорили на идише, но еврейские традиции практически не соблюдали. Правда, на Песах у нас всегда была маца, и варили бульон с клецками из мацы – кнейдлах.

Еврейская школа в Дриссе находилась на нынешней Советской улице в деревянном двухэтажном доме. В годы войны этот дом сгорел. Когда в предвоенный год я пошел в первый класс, из еврейской школы уже сделали русскую.

Приближение войны чувствовалось. До 17 сентября 1939 года Дрисса был пограничным городом. На той стороне Западной Двины – Польша. Хотя потом граница и отодвинулась на запад, до нее было не так уж далеко. В самом воздухе висело какое-то напряжение. Мама тайком перебирала вещи, откладывала самые необходимые.

Хорошо помню 22 июня 1941 года. Ясный, солнечный день. Я вышел во двор. У наших соседей был цветник. В 12 часов наша домработница включила радио – черную круглую тарелку – выступал нарком Молотов. Он сказал, что сегодня в четыре часа утра, без объявления войны…

Так начался отсчет нового времени. Был приказ Сталина, запрещающий руководителям учреждений самовольно покидать рабочие места. Родители не могли уехать из Дриссы. Их первой заботой было спасти детей – меня и сестру. Я, когда услышал слово «война», спросил у мамы: «Будет ли война в Дриссе?» Она ответила: «Возможно, будет». Хотя в то время все говорили, что врага победим малой кровью и война будет вестись на его территории.

Мамина сестра Соня работала счетоводом в аптеке. У ее мужа были родственники в Велиже – это Смоленская область. В том направлении шла грузовая машина – военнослужащие отправляли семьи на восток. Это было через несколько дней после начала войны. Отец лечил командиров, их семьи, и ему дали возможность отправить детей на этой машине.

Мамины родители были пожилыми людьми. Папа попросил больничного завхоза, чтобы он на лошади повез маму и ее родителей на восток. К этому времени немцы уже были рядом с Дриссой. С ними поехал и муж тети Сони – Цала Раппопорт. Раньше он тоже не мог уйти из города, потому что был руководителем транспортной конторы. Распоряжался гужевым транспортом. И хотя лошади были, как говорится, в его руках, он не мог себе позволить ни семью эвакуировать, ни самому уехать. Ждал до последнего. Отъехали они недалеко и решили вернуться: думали, ничего страшного немцы не сделают.

Дедушка и бабушка погибли в Дриссенском гетто. Там же погиб Цала Раппопорт, хотя, когда было образовано гетто, он имел возможность уйти в партизаны. Но не смог оставить родителей жены.

Когда немцы подошли к Дриссе, отец вместе с другими руководителями учреждений: директором школы Макутониным, начальником милиции (был еще кто-то), пешком ушли в Волынцы – местечко в двадцати километрах. Там им удалось сесть на поезд. Нужно было прийти в ближайший военкомат. Иначе – дезертир. В условиях военного времени – это страшное слово. А работников Дриссенского военкомата уже не было на службе – удрали. Добрался отец до Витебска. Он был Заслуженным врачом республики, это звание ему присвоили в 1941 году. В Витебске уже не было заведующего облздравотделом. Есть разные предположения, где он находился. Отца назначили временно исполняющим обязанности заведующего облздравотделом. Пробыл он в должности, по-моему, всего три дня. Выдали ему мандат, подписанный председателем облисполкома, дали пистолет, с правом распоряжаться по законам военного времени.

Одна из первых задач, поставленных перед отцом: оказать помощь раненым в Сиротино. Это местечко в сорока километрах от Витебска. Отцу необходимо было собрать врачей и направить их туда. Он был невысокого роста, худенький и не внушал страха. Явился в больницу, собрал врачей и сказал: «Надо ехать в Сиротино». Они в ответ: «Куда ехать? Там немцы». У отца выхода не было, не выполнить приказ не мог, и он достал пистолет. Врачи поехали, и все погибли в Сиротино.

Ночью, перед сдачей Витебска, отец был в облисполкоме. В подвале здания проводили заседание, ставили задачи. Уставший, он уснул прямо за столом. Когда проснулся, рядом никого не было, и служебной машины не было. Отец добрался до облаптекоуправления. Управляющим был Сидур. Отец его знал и спросил: «Что ты здесь сидишь? Вот-вот войдут в город немцы». А тот: «Не могу уйти. У меня на миллионы рублей лекарств». «Я тебе приказываю», – сказал отец. «Пиши письменный приказ, – ответил Сидур, – тогда исполню». У Сидура была служебная машина, и они успели уехать в Велиж.

Отец случайно нашел нас в лесу под Велижем. Он добрался до Вязьмы и пошел в военкомат. К началу войны ему исполнилось 38 лет. Отец занимал должности помощника начальника отдела кадров сануправления фронта, был парторгом сануправления фронта, а затем начальником отдельной роты медицинского усиления. Воевал на Центральном, Брянском, 2-м Прибалтийском и 2-м Белорусском фронтах. Лично был знаком с командующим фронтом К.К. Рокоссовским. У отца в роте служила врачом жена Рокоссовского. Войну закончил в Польше, в чине майора медицинской службы. Рокоссовский предлагал ему после войны остаться служить в Северной группе войск и чин подполковника. Но отец отказался.

Мама летом 1941 года добралась до Саратова. А потом в 1944 году, как только освободили Верхнедвинск, мы вернулись домой. Город был сильно разрушен. Мама пошла на работу, я – в школу. Стали возвращаться люди из эвакуации, приходить из партизанских отрядов, демобилизовываться из армии. Думали, заживем, как прежде. Но та, довоенная, жизнь не вернулась…

Потом пришел отец. Он, как и до войны, работал главврачом больницы. Кроме боевых наград, за доблестный труд дважды награжден орденом «Знак Почета».

Это было первое и последнее интервью, которое дал в своей жизни Илья Максович Туник. Вскоре его не стало.

Дриссенский старожил

Я у многих спрашивал, с кем встретиться, кто может рассказать об интересующей меня теме. Непременно называли Рувима Яковлевича Рица. И, проведя с ним полдня, убедился, что, пожалуй, лучшего эксперта по истории города не найти.

– Я родился в Дриссе на улице Советской в 1924 году, – сказал Рувим Яковлевич. – Мои родители были ремесленниками. Местные, дриссенские. Отец Янкель Риц – сапожник, мама – Мера (девичья фамилия Зильбер). У них было четверо детей. Я – младший.

Район, в котором родился и вырос Рувим Яковлевич, был, пожалуй, самым еврейским в еврейской Дриссе. Он располагался при впадении реки Дриссы в Западную Двину. Когда-то здесь находилась синагога. В годы войны именно здесь немцы сделали гетто.

…Шел дождь. Рувим Яковлевич Риц, осматривая окрестности, рассказывал о своих довоенных соседях, друзьях детства.

– Чем занимались тогда жители Дриссы? – повторил Рувим Яковлевич мой вопрос. – В основном, ремеслом. Были артели: сапожная (в ней потом работал мой отец), портняжная, артель ломовых извозчиков, было несколько кузниц. В тридцатые годы стали появляться более крупные предприятия: мебельная фабрика, вышивальная артель…

В тридцатые годы раввина в Дриссе уже не было, вернее, я его не помню. Хотя мой отец ходил в синагогу. Меня с собой никогда не брал. Наверное, понимал, что приходит другое время…

Мы подошли с Рувимом Яковлевичем к берегу Западной Двины.

– До 1939 года, – мой собеседник показал на противоположный берег, – там была Польша. И мы, пацаны, часто играли в пограничников – охраняли рубежи нашей страны. Было сильное патриотическое воспитание. Я ходил в 1-ю школу (тогда в Дриссе была единственная школа). Окончил ее 21 июня 1941 года. Назавтра, в воскресенье, все выпускники собрались в городском парке, где проводились спортивные соревнования. Вдруг раздались звуки сирен. Над головами летали немецкие самолеты. Началась паника. Один банковский работник даже стрелял по самолетам из пистолета. Люди побежали по домам.

В это время по радио выступил Молотов и сообщил, что началась война.

Моя старшая сестра, которая работала в банке главным бухгалтером, в сопровождении двух человек повезла на крытой машине банковские документы в Москву. Через все преграды военного пути она привезла и сдала документы по назначению, и это помогло Дриссе после освобождения решить некоторые финансовые проблемы.

Началась эвакуация. На восток уходили и белорусы, и евреи. Оставались те, у кого не было сил подняться в дорогу, или те, кто был уверен: немцы ничего плохого не сделают.

В Дриссе жили польские беженцы 1939 года, даже учитель физкультуры в нашей школе был из беженцев. Они рассказывали про ужасы оккупации, но многие, особенно старики, не хотели им верить. Мой дядя Мендел Риц и его четверо детей остались в Дриссе. Всех немцы расстреляли – лежат в братской могиле.

Мы оставались в городе до 3 июля 1941 года. Директор банка дал подводу, и несколько семей отправились в сторону Невеля. Около деревни Юзефово встретились с немецким десантом. Оккупанты были в форме красноармейцев. Задавали странные вопросы: «Где находятся части Красной Армии?». Нас не тронули. Потом налетели немецкие самолеты. Мы кинули пожитки и пошли в сторону Невеля, Торопца. Там сумели сесть в железнодорожный состав и уехать на восток.

…От дома, в котором жили Рицы, до школы, в которой учился Рувим, метров пятьсот. На Советской улице кое-где сохранились довоенные дома, с фундаментами, сложенными из камней. На эти дома сразу обращаешь внимание.

По этой улице через весь город узников Дриссенского гетто гнали в их последний путь.

– После войны, когда я вернулся домой, интересовался у тех, кто был здесь, как это произошло, – рассказывает Рувим Яковлевич. – До 1942 года евреи в Дриссе жили в своих домах. Немцы провели регистрацию еврейского населения, заставили всех нашить желтые латы на свои одежды. Ежедневно гоняли на работы. За малейшую провинность евреев расстреливали.

В гетто всех согнали в начале 1942 года. А 2 февраля выгнали из домов, построили колонной и под охраной погнали по главной улице через весь город к еврейскому кладбищу. Там заранее были выкопаны ямы. Жителям Дриссы запрещали даже подходить к окнам, чтобы они не видели, как гонят на смерть евреев, не могли проститься с ними. В городе стояло полное безмолвие. Привели евреев на кладбище, стали подводить по 10-15 человек к ямам и стрелять из пулемета. Среди узников был руководитель духового оркестра Пульман. Когда его расстреливали (мне рассказывали местные жители, а им это стало известно от полицейских), он крикнул: «Вам отомстят за нашу смерть». Среди расстрелянных – мои одноклассники Бойня, Майх.

Говорят, земля шевелилась несколько дней после того, как их закопали. Были среди них раненые...

Письмо из 1944 года

Когда очерк готовился к печати и в интернете появились упоминания о нем, я получил письмо от Александра Посова, в котором он рассказал об Иде Рубиной. Она родилась в Дриссе в 1924 году.

«Когда ее отец умер, Иде было всего четыре года, а когда следом умерла мама – около шести. Ее забрали к себе жить дедушка Мордхе Тентлер и бабушка Эстер-Мерке. После их смерти в 1931–1932 годах ее забрала к себе семья Сокольских.

Незадолго до начала войны Ида уехала в Ленинград.

Пять членов семьи Сокольских погибли во время расстрела узников гетто и похоронены в братской могиле на еврейском кладбище. Единственный, кто остался жив, – Хаим Вульфович Сокольский.

Хаим в первые дни войны ушел в армию. В 1944 году был контужен и списан в запас. Жил на Украине, во Львовской области, в поселке Новый Ярычев. Там женился на беженке из Польши, имевшей польское гражданство. У них родились три дочки. В 1955 или 1956 году они эмигрировали в Польшу, а оттуда – в Израиль.

От первого брака (мужа убили немцы) у Фели, жены Хаима, был сын Антек. Когда началась война и ей пришлось бежать от немцев, ему было около двух лет.

В 1972 году Антек Сокольский был в составе олимпийской команды Израиля на Мюнхенской олимпиаде. Когда на изральиских спортсменов напали арабские террористы, Антек выпрыгнул из окна второго этажа гостиницы и позвонил в полицию.

В Мюнхене установлен памятный камень с именами погибших израильских спортсменов. Там же упоминался Антек Сокольский. По просьбе семьи, имя с камня было убрано.

Хаим Сокольский умер в Израиле в 1970 году. Его семья сейчас живет в Хайфе.

Ида Рубина после войны жила в Ленинграде и вышла замуж за Илью Посова, родственника обувщика Коновалова.

До отъезда из Дриссы Ида Рубина дружила с девочкой из польской семьи, проживавшей по соседству. Почему-то в памяти у Иды осталось, что фамилия соседей была Сазоновы.

В семейном архиве сохранилось письмо, полученное из Дриссы во время войны, сразу после освобождения города. Это письмо было единственным, переписка, по неизвестной причине, не продолжилась.

«Здравствуй, дорогая Ида!!!

Сегодня, т.е. 7.XI-44 г., я получила от тебя письмо. Ты не представляешь, как мы все были рады, что хоть ты одна осталась жива.

Да, Ида, ты права была, что не могла писать сюда письмо. Ваша семья вся убита проклятыми немцами. Если остался жив, только один Хаим. Мы о нем ничего не слыхали, только одно, что он был один раз ранен, а что сейчас с ним – ничего не знаю. Ты права, что и в нашей семье большие перемены. Моего любимого и родного брата, единственного в семье, проклятые немцы увели в Германию. И сейчас мы о нем ничего не знаем. Остальные все живы и здоровы, но находятся не дома. Я, т.е. Янина, Зюня и Реня, находимся сейчас в Полоцке. Нас мобилизовали, когда нашу родную Дриссу освободили от паршивых фашистов. Много горя мы пережили при немецкой оккупации, жаль, что на бумаге подробно все не опишешь. Ты не представляешь, какое было несчастье в нашей семье, когда Ришарда угнали фашисты. Мы день и ночь заливались слезами, но все это ничего не помогло. Уже пошел второй год с 22 августа, как мы его не видали. Много ран оставил фашист и нашему маленькому городишке. Он весь почти сгорел, осталась только одна Советская улица, и потом около Двины, и так кое-где осталось по одной избушке. По Советской ул. против вашего дома сгорели четыре дома и разбит весь центр. Все это разрушено при отступлении немцев. Я и сейчас не могу представить, как мы все остались живы. У нас была такая ужасная бомбежка, от которой и был разрушен город, что никто не мог думать и верить, что мы останемся жить.

Да, когда пришли немцы, они согнали всех евреев в одно место и 2 февраля 1942 всех расстреляли и закопали в одну яму на еврейском кладбище около реки».

Горе и печаль в моем сердце

Довоенная жительница Дриссы Софья Моисеевна Батушанская вспоминала:

«До войны в нашем городе жили люди разных национальностей, жили дружно, уважали друг друга. Я хорошо помню, что наш дом был всегда открыт и гостеприимен для любого крестьянина, которому доводилось бывать и ночевать в городе. Многие в районе и сейчас помнят моего отца – сапожника, который часто ездил ремонтировать обувь сельским жителям, и с привезенного заработка кормилась наша совсем небогатая, большая семья».

Но, наверное, не все было так идеально, как описывает Софья Моисеевна. Иначе, откуда взялись те полицаи, которые гнали евреев на расстрел, которые безжалостно убивали женщин, стариков, детей?

Рассказывают, что колонну обреченных сопровождали всего два немца и полицаи. Непонятно, где на еврейском кладбище были установлены немецкие пулеметы, откуда они стреляли. В деревьях, которые растут вокруг того страшного рва, застряли пули, и до сих пор они в стволах. Деревья растут с разных сторон рва. Значит, был не один, а несколько пулеметов.

Среди погибших 2 февраля 1942 года в Дриссе – многочисленные родственники Софьи Моисеевны Батушанской. До войны она жила по улице Советской. У родителей было пятеро детей, она – старшая. Перед войной гостила в Ленинграде, оттуда уже не смогла вернуться в Дриссу. С огромным трудом, пройдя более 400 километров, добралась до станции Ржев. Оттуда эвакуировалась в Куйбышевскую область. Работала в тылу и ждала часа, когда вернется в родной дом.

Это строки из письма, написанного Софьей Моисеевной  Батушанской в Верхнедвинскую районную газету после выхода книги «Память»:

«И вот летом 1945 года, в августовский теплый день, когда на рассвете пели птицы, пахло свежестью и ароматом трав, а кругом было так хорошо и красиво, я с тревогой и болью подошла к родному порогу. (Наш дом уцелел.) Из дома вышли совсем незнакомые мне люди, которые жили в нем с того времени, когда родных загнали в гетто…

Горе и печаль живут в моем сердце, когда вспоминаю своих родителей, братьев, сестру.

Мой брат, Бейлин Израиль Моисеевич, 1923 г.р., в 1941 году окончил 10 классов, сестра Бейлина Люба Моисеевна, 1925 г.р., брат Бейлин Абрам Моисеевич, 1927 г.р., брат Бейлин Павел Моисеевич, 1934 г.р., и отец Бейлин Моисей Абрамович, мама Бейлина Хана Шоломовна, как рассказали мне Александра Паршута и другие очевидцы, шли 2 февраля 1942 года в той процессии со многими моими родными и знакомыми через весь город.

…Могу еще написать, что в братской могиле лежат наши соседи и знакомые: Млечина Рива, Сокольские – пять человек, семья Зихерман, Бодня, Сокольский Наум, Шугаль Добба, Макутонин Илья и другие…»

Документ, составленный Государственной Чрезвычайной комиссией по расследованию преступлений немецко-фашистских захватчиков, свидетельствует о «черных» днях войны, об ужасах оккупации.

«6 апреля 1945 г., Дрисса.

...За период оккупации немцами было расстреляно, замучено, сожжено и повешено 6584 человека. Угнано на каторжные работы в Германию свыше 8000 человек. Таким образом, из 42 062 человек, насчитывавшихся до войны, в настоящее время осталось 22 016 человек. В феврале 1942 года в Дриссе в специальном лагере было собрано 769 человек еврейского населения, после пыток и издевательств все они вместе с детьми были согнаны на еврейское кладбище, где их группами по 10–15 человек заводили в заранее подготовленную яму размером 20 x 4 метра и расстреливали из автоматов и пулеметов. Детей бросали в яму живьем, расстреливали на лету. Раненых и недобитых – живыми засыпали песком».

Командовал расстрелом еврейского населения Дриссы комендант дриссенской полевой жандармерии Швабе.

Каждый день мог стать последним…

Книга «Каждый день мог стать последним…» написана Риммой Кочеровой. В Верхнедвинский музей ее передал сын Анатолий с дарственной надписью «На добрую память жителям Бигосова – от Кочерова Анатолия, который с мамой Кочеровой Риммой Аркадьевной два с половиной года (март 1942 – декабрь 1944) пробыл в Бигосове, остался жив, потому что помогали нам местные жители».

Бигосово – поселок, железнодорожная станция в Верхнедвинском районе, в годы войны – важный стратегический пункт.

Книга издана кустарным способом, тиражом в несколько экземпляров. И поэтому подробнее расскажу о судьбе ее героев. Девичья фамилия Риммы Аркадьевны – Финкенфельд. В 1937 году она окончила Военно-химическую академию в Москве, была хорошим специалистом, свободно владела немецким языком.

В 1940 году ее муж – Василий Кочеров – выпускник Академии бронетанковых войск, майор, получил назначение в воинскую часть, которая дислоцировалась под Белостоком. Этот город до сентября 1939 года, как и теперь, является польским. Командование приграничных воинских частей понимало, что война неминуема. И все же войска оказались к ней не готовы. Немцы с первых дней хозяйничали на земле и особенно в воздухе. Римма Аркадьевна с сыном, сопровождая тяжелораненых, выехала в Волковыск. Оттуда она с сыном пошла на Слоним. Крестьяне не пускали беженцев в дома – боялись немцев. Первые месяцы у Риммы Аркадьевны еще жила надежда: наши вот-вот разобьют врагов и прогонят их с Советской земли.

Но с каждым днем становилось все очевиднее: война – надолго. Римма Аркадьевна спрятала в стене старого сарая свой диплом, военный и партийный билеты, выданные на фамилию Финкенфельд.

Потом был лагерь для женщин в Барановичах. Каждый день она видела, как хоронят людей, особенно много было детских трупов. В городе издевались над евреями, было создано гетто.

В Барановичском лагере ей выписали удостоверение, будто бы она украинка, родом из Днепропетровщины. Благо, Римма Аркадьевна была голубоглазой блондинкой.

…Холодной весной 1942 года она с сыном оказалась в Бигосове. За несколько недель до этого фашисты и их местные пособники расстреляли узников гетто в Дриссе.

Вот как описывает это Римма Кочерова: «Стояли ненастные дни, как бывает, когда зима не хочет уступать: снег, леденящий ветер, распутица, грязь. Заходили односельчане, расспрашивали, ведь я шла от самой границы, рассказывала про свою жизнь. Жили бедно. Места болотистые, хлеб пополам со свеклой, картошкой.

Рассказывали, как уничтожали евреев: в местечке Росица (Верхнедвинский район) жили ремесленники, да и в окрестных деревнях жили по одной, две семьи: печники, бондари. А какому крестьянину не нужна бочка? Немцы из всех мест стали сгонять евреев в Дриссу. Один старый еврей возвращался домой, увидел облаву, которая была у его дома, побежал к реке. Сосед-крестьянин побежал, остановил его, привел к машине: «Немцы – культурная нация, тебе ничего плохого не будет». Старик сказал ему: «Помни, я буду лежать внизу, а ты – поверх меня!»

После этих разговоров страх за сына, страх за свою жизнь не отпускал Римму Аркадьевну ни на одну минуту. А здесь еще сосед Юшко говорил, что она еврейка. Сын – черноглазый, черноволосый, и сама знает немецкий. Но Юшко нигде не работал, любил выпить, а немцы не доверяли таким людям.

Римма Аркадьевна работала в депо, когда надо – была переводчицей, предупреждала людей об опасности. Она видела, как каратели сжигали деревни, убивали людей. В декабре 1943 года попала с сыном в дриссенскую тюрьму. Только благодаря стечению обстоятельств осталась жива.

18 июля 1944 года Бигосово освободили советские войска. Римма Аркадьевна и ее сын остались живы. Муж, как потом выяснилось, погиб в первые дни войны.

Но теперь молодой женщине пришлось пройти проверки в органах НКВД: «Как сумела остаться в живых? Что делала на оккупированной территории?»

Война обрекла сына и мать на многочисленные болезни. Но они выстояли. Анатолий стал ученым, Римма Аркадьевна в послевоенные годы работала химиком. Рассказывала сыну о страшных днях на оккупированной территории, и однажды Анатолий Васильевич решил приехать в Верхнедвинский район…

Так книга «Каждый день мог стать последним…» оказалась в экспозиции музея.

Солдаты Победы

На фронтах Великой Отечественной, в партизанских отрядах мужественно сражались с врагом жители Дриссы, в том числе и родственники тех, кто был расстрелян 2 февраля 1942 года. Не зная еще, что произошло с их родными и близкими, они мстили ненавистному врагу.

Рувим Яковлевич Риц был призван в армию в 1942 году. Досрочно окончил Свердловское военное училище и стал командиром стрелкового взвода, затем – командиром взвода 167-мм минометов. Участвовал в освобождении родной Белоруссии, Литвы, Польши. 9 мая 1945 года встретил в Восточной Пруссии, где принимал участие в уничтожении одной из последних фашистских группировок. Трижды был ранен, но возвращался в строй. Награжден двумя орденами Красной Звезды, орденами Отечественной войны 1-й и 2-й степени – 16 боевыми и юбилейными медалями. Но так и остался взводным в звании лейтенанта, потому что никогда не терся около штабов и командиров, не искал, за чьей спиной спрятаться.

После Победы над фашистской Германией война для Рувима Рица не закончилась. Его, в составе 2-го Дальневосточного фронта, отправили на войну с Японией.

Исаак Аронович Иржак, тоже уроженец Дриссы, на шестнадцать лет старше Рица. Рувим Яковлевич еще под стол пешком ходил, когда Иржак окончил первый курс Московского государственного университета и по призыву комсомола пошел в летчики – учился в 7-й военной школе пилотов в Сталинграде. Уверен, в местечках, хотя бы по именам, все знали друг друга. И, когда морской летчик Иржак приезжал на побывку, все жители Дриссы, особенно молодые девушки, говорили о нем и тайно вздыхали.

Войну Исаак Аронович встретил заместителем командира по политчасти 35-го штурмового авиационного полка 9-й штурмовой дивизии ВВС Краснознаменного Балтийского флота. На его счету много боевых вылетов. Во время одного, когда капитан Иржак с другими летчиками с воздуха атаковал врага, от попадания снаряда самолет загорелся. У летчика хватило сил развернуть машину. Он направил штурмовик к большому зданию, вокруг которого скопилось много автомашин с солдатами противника. Капитан Иржак ввел горящий самолет в пике и вместе с бомбами взорвался в скоплении врага. При взрыве было уничтожено много автомашин и живой силы противника.

…Мы подъехали к зданию Верхнедвинской гостиницы, в которой остановились. Я вышел из машины и увидел на стене дома Мемориальную доску.

«Улица имени старшего лейтенанта Пантиелева Аркадия Хацкелевича, погибшего 15 июля 1944 года при освобождении города Верхнедвинска».

Город освобождали люди разных национальностей, родившиеся в Белоруссии и за тысячи километров от нее. Возможно, перед боем мысленно они произносили самые сокровенные слова на родном языке – каждый на своем. Но пули, летевшие в солдат, точно не разбирали, кто какой национальности.

Я попросил Рувима Яковлевича рассказать о Аркадии Пантиелеве.

Рувим Риц – историк, написавший много статей о героях-освободителях. Через несколько дней после возвращения из командировки я получил из Верхнедвинска подробное письмо.

«В июле 1944 года в борьбе за освобождение от немецких оккупантов Белоруссии погиб старший лейтенант Аркадий Пантиелев. Его жизнь и боевой путь заслуживают светлой памяти и большого уважения.

Должность агитатора полка позволяла ему тесно общаться с воинами. Его душевные беседы с бойцами вызывали у них доверие и любовь к своему командиру. Родился Пантиелев в Орловской области в 1919 году. Родители вскоре переехали в Москву. Там он учился, вступил в комсомол. У Аркадия рано пробудилась любовь к педагогике. Еще в школе он работал отрядным вожатым. Был любимцем детей.

Аркадий успешно учился в Московском областном педагогическом институте на историческом факультете. Был секретарем комсомольской организации. В 1939 году коммунисты приняли Аркадия в свои ряды.

После окончания института Пантиелев работал инструктором школ Московского горкома комсомола, его выбрали секретарем Фрунзенского райкома ВЛКСМ.

…Началась война. Кипучий характер Аркадия не мог мириться с тем, что он не на фронте. Пантиелев настойчиво добивался отправки в армию. И в августе 1942 года Аркадия направляют на учебу в военно-политическое училище, а в начале 1943 года он уже на фронте. Офицер Пантиелев сразу же активно включился в жизнь части. За мужество и героизм, проявленные при штурме Великих Лук, был награжден медалью «За отвагу».

Орден Красной Звезды Аркадий получил за то, что в критические минуты боя первым поднялся в атаку и личным примером воодушевил солдат.

За героизм, проявленный в боях за город Дриссу, Аркадий Пантиелев посмертно награжден орденом Отечественной войны 1-й степени.

…Командование решило послать в тыл врага танковый десант. Командиром взвода автоматчиков назначили Пантиелева. От быстроты и смелости десанта зависело многое. Танки зашли в тыл врага, и наши автоматчики пошли в атаку. В первых рядах – офицер Пантиелев. Несколько десятков шагов отделяли его от вражеских позиций. Не дошел, не добежал. Вражеская пуля настигла героя. Но ничто уже не могло остановить бойцов. Они овладели вражеской позицией.

…Герои живут в памяти народной. Старший лейтенант Пантиелев похоронен в городском сквере Верхнедвинска вместе со своими боевыми друзьями, которые погибли в бою за освобождение города. Памятник воздвигнут на их могиле по проекту родного брата Аркадия – Якова Хацкелевича Пантиелева».

Узнав о подготовке книги, Светлана Драчёва написала о судьбе своих родителей. Ее письмо я привожу без каких-либо купюр.

«Мой дед занимался лесосплавом. Мама Ритц Хая Менделевна – родом из Дриссы. У них в семье было четыре красавицы-сестры и брат Соломон. Перед войной мама работала секретарем в НКВД. Никогда ничего не рассказывала о своей работе. Когда началась война, всем сотрудникам выдали новые документы. Так мама стала Альбиной Тясту – эстонкой по национальности. Еще с одной сотрудницей, ее звали, кажется, Надя они получили задание, относящееся к организации партизанского движения. Не знаю, где это было точно, но добралась до леса мама одна. Территория уже была оккупирована немецко-фашистскими захватчиками. В лесу собирались окруженцы и гражданские, из которых позднее сформировался партизанский отряд. Там произошло невероятное: к ним прибилась группа военных, которой командовал младший лейтенант Хает Евсей Алтерович – ее муж, мой отец.

Мой отец Евсей Алтерович Хает родом из местечка в Слуцком районе Минской области. До войны был директором Дриссенской школы, некоторое время работал заведующим гороно. В 1938 году мама, работавшая в НКВД, увидела фамилию отца в списках лиц, подлежавших аресту. Не знаю, каким чудом, но он немедленно уехал из Дриссы и поступил в Школу красных командиров. Это спасло его от ареста.

…Мама вынуждена была не показывать и вида, что худой измученный младший лейтенант – самый дорогой для нее человек, так как у нее была другая легенда... Они общались, как только что познакомившиеся люди. А ведь у них уже был 7-летний сынишка, о судьбе которого оба тогда ничего не знали. На следующий день отец со своими бойцами продолжил выход из окружения. Воевал в пехоте. Войну закончил в Германии политруком, в звании майора.

Я не представляю, как молодая 28-летняя женщина прошла этот страшный путь. Она видела колонны евреев, чья участь уже была предрешена. Однажды в толпе обреченных шел ее бухгалтер, и она встретилась с ним глазами. Своим молчанием он спас ее, спас и меня, потому что под сердцем у мамы уже билась новая – моя жизнь.

По документам, я родилась в 1942 году в деревне Строгань Смоленской области. Но сколько я ни пыталась разыскать эту деревню – безуспешно. То ли переименовали ее, то ли война стерла с лица земли.

Свою семью отец отыскал только в 1946 году в деревне Арефино Ярославской области. Когда нашел нас, то забрал по месту своей службы в Германию, где мы прожили до 1948 года, затем отца перевели во Львовскую область...

До 1958 года его биография связана с армией. Все его награды я передала своему младшему сыну. Часто их рассматривает мой внук... Родители прожили в мире и согласии 52 года. В 1986 году отца не стало.

Мама после войны ездила в Дриссу и восстановила свои документы. Я отыскала в интернете постановление правительства первых дней войны о привлечении работников НКВД Белоруссии к организации партизанского движения и об эвакуации членов их семей. Вот почему мой старший брат остался жив и мама смогла отыскать его. Мама дожила до 95 лет, сохранив до такого почтенного возраста ясный ум».

Двадцатый век разбросал по земле жителей Дриссы. В местечке жило несколько поколений семьи Тресковых.

В 1919 году у Евсея и Берты была хупа, они стали мужем и женой. А через год родился первенец. Его назвали Хаимом, потом на русский манер стали называть Ефимом. Парень рос физически крепким, и когда в 1939 году его забрали на воинскую службу, отправили матросом на Северный флот. Там Ефим встретил войну. Храбро воевал, награжден орденами Отечественной войны 1 и 2 степени, медалями.

После войны работал в Казахстане.

Его брат Рафаил закончил школу, а буквально назавтра началась война. Рафаил мечтал стать журналистом. Занимался фотоделом, вел кружок. За это его наградили фотоаппаратом. Рафаил ушел в партизаны. После освобождения Белоруссии Евсей стал разыскивать сына. И получил ответ из военкомата: «Рафаил Тресков погиб при выполнении спецзадания, исполняя воинский долг перед Родиной».

Рахиль Трескова любила учиться. Закончила с отличием школу, в 1950 году – 2-й Московский медицинский институт. Была Сталинским стипендиатом. По распределению уехала работать в Казахстан в детскую больницу. Ее сын пошел по стопам мамы, он ученый-медик. Его назвали в честь погибшего дяди – Рафаилом.

Младшими в семье были сестры-близнецы Вера и Женя.

Дети Евсея и Берты жили в России, Казахстане, Израиле, внуки расширили семейную географию. Вот только в Верхнедвинске никого из Тресковых уже не осталось.

Родом из Дриссы

Замечательный педагог и литературовед, уроженец Дриссы Моисей Григорьевич Пизов не был призван в действующую армию по здоровью и в 1942 году защитил кандидатскую диссертацию «Проза М.Ю. Лермонтова и западноевропейская романтическая литература первой половины XIX века», а в 1943 году – его утвердили в звании доцента кафедры русской и всеобщей литературы Башкирского педагогического института. Блестящий лектор и педагог, кумир молодежи той поры, Моисей Пизов был непримиримым борцом с догматизмом в литературе. В 1950 году М.Г. Пизов был арестован и обвинен в создании антисоветской группы, троцкизме, антисоветской агитации. Чтобы предотвратить репрессии по отношению к жене и издевательства, он вынужден был признать себя виновным. По статье 58-10 М.Г. Пизов был осужден на 10 лет лишения свободы и этапирован в Сибирь, в лагерь под Иркутском. Здесь он заболел туберкулезом.

В октябре 1954 года, уже после смерти Сталина, был комиссован и вернулся полуживым в Уфу. В ноябре 1956 года его дело было пересмотрено, ученый полностью реабилитирован.

До последних дней жизни М.Г. Пизов работал заведующим кафедры русской и всеобщей литературы Башкирского государственного университета. Он автор более 20 статей по литературоведению о творчестве Пушкина, Лермонтова, Каверина, Гете, Бальзака, Шекспира, Гейне, о взаимовлиянии русской и западноевропейской литератур, оставил свыше шестидесяти стихотворений, воспитал замечательную плеяду башкирских литераторов.

...В декабре 1947 года демобилизованный офицер Рувим Риц вернулся на родину. В райкоме партии предложили работу в районной газете – редактором.

– Многие дома и улицы в Дриссе были разрушены. Но остались здания, которые не пострадали, в том числе и здание моей родной 1-й школы, – рассказывает Рувим Яковлевич. – Многое вспоминается из того времени. И как город поднимали из руин, и как мечтали о будущем. Верили, раз пережили такую войну, впереди нас ждет прекрасное время.

В это время в Дриссе проходил суд над полицаями. Был пойман начальник полиции по фамилии Жук. Он какое-то время скрывался в Латвии. Я, как редактор газеты, присутствовал на всех заседаниях суда. Перед глазами вставала страшная картина оккупации. Я многое видел на фронте, после возвращения домой мне рассказывали о зверствах фашистов, но на суде я узнавал такие жуткие подробности, что становилось не по себе.

…Мы подошли к школе, о которой не раз говорил Рувим Яковлевич. Старые кирпичные стены, сводчатые потолки, закругленные печные трубы, рядом высокий берег Западной Двины.

– В 1954 году меня назначили директором школы, в которой я когда-то учился сам. И в этой должности проработал сорок лет. Менялся контингент учеников, учителей. Но школа всегда была одной из лучших в районе, и даже области, – с гордостью сказал Рувим Яковлевич.

Вечная память

В первой половине пятидесятых годов по инициативе Софьи Моисеевны Батушанской и ее двоюродного брата Бейлина Абрама Львовича на братской могиле расстрелянных евреев была установлена мраморная доска, а позднее и сооружен памятник.

На табличке – надписи на русском языке и на иврите. На русском языке написано: «Вечная память жертвам фашистского террора, зверски замученным 2 февраля 1942 года». Надпись на иврите несколько иная: «Здесь похоронены кдойшим (или евреи, погибшие за веру), убитые по приказу Гитлера. Да забудется (сотрется) имя его. Ту би шват, год 5702 по еврейскому летоисчислению». Написано, правда, с грамматическими ошибками. Но удивительно, что в те годы вообще могла появиться на памятнике надпись на иврите.

У Абрама Бейлина из родных братьев и сестер остался в живых только брат Ефим – они вдвоем вернулись с фронта. Из их семьи погибли девять человек.

«В последующие годы, когда собирались дети погибших, – вспоминала Софья Моисеевна Батушанская, – организовывали воскресники, собирали мацейвы с еврейского кладбища, которые были разбросаны по всему городу. Мы их отвозили обратно на кладбище и устанавливали возле рва, в котором были закопаны наши родные. Прочитать надписи на мацейвах сложно, они сделаны на иврите, а как мне кажется, сейчас в городе  вряд ли кто-то знает этот язык».

Получился мемориальный комплекс. Две длинные ограды, окружающие ров, старые мацейвы и памятник погибшим. Мемориал ушедшей в небытие четырехсотлетней еврейской общине Дриссы. А надписи на старых мацейвах все же есть, кому прочесть: в город приезжают из Израиля земляки, их дети. Не часто бывают, но все же…

– Два года назад, – рассказывает Рувим Яковлевич Риц, – я, как член президиума районной ветеранской организации, поднял вопрос, что памятник погибшим узникам гетто должен быть в центре внимания общественности. Должны возлагаться венки, проводиться траурные мероприятия. И с этого времени в апреле, в День узников, у памятника проводится траурный митинг. Приходят школьники, представители властей…

Правильный человек Рувим Яковлевич Риц. Такой правильный, что иногда мне казалось: он из другого времени. Я слушал его и думал: побольше бы таких людей.

Месть Сталину

Директор рабочей группы по созданию Верхнедвинского районного краеведческого музея – Николай Васильевич Никитенко. Сам из Гомельщины, но с районом связан давно и всей душой прикипел к здешним местам.

Мы вышли на крыльцо дома. Николай Васильевич закурил очередную сигарету и, показав на сквер, который находится напротив, сказал:

– Видите цветник? На этом месте когда-то стоял памятник Сталину.

В сквере в центре Верхнедвинска стоит несколько памятников. И каждый из них может много рассказать об истории города. В 1912 году в ознаменование 100-летия войны с Наполеоном в тогдашней Дриссе благодарные потомки поставили монумент в память о доблести русских солдат. В этих местах шли кровопролитные бои с французами. Корпус русской армии под командованием Витгенштейна заставил французов под командованием маршала Удино отступить и закрыл им дорогу на Петербург. Здесь погиб и был похоронен на высоком берегу Дриссы отважный русский генерал Кульнев.

Еще один памятник поставили в память о погибших советских пограничниках. До 17 сентября 1939 года Дрисса была пограничным городком, и, когда утром пели дриссенские петухи, на польской территории просыпались пограничники.

Памятники героям Великой Отечественной войны…

На той стороне сквера, а центральная улица Вернедвинска – Советская, делит его на две части, – стоит на постаменте Владимир Ильич Ленин, отлитый из металла. Как мог обойтись город, а тем более районный центр, без круглосуточного присутствия вождя пролетариата? На постаменте по-прежнему, как и в советские годы, корзины с цветами. Их ставят у ног вождя. Бывает, что в корзинах высокие цветы, и тогда своими лепестками они достают до самых интимных мест Владимира Ильича.

Напротив Ленина, на другой стороне улицы, стоял его сподвижник Иосиф Сталин. Архитекторы так расположили памятник, чтобы Ленин и Сталин постоянно смотрели друг на друга: советовались, по какому пути вести страну дальше.

Но Сталина его родная коммунистическая партия развенчала и обвинила в культе личности. Справедливо обвинила, еще раз подтвердив истину, что от любви, особенно показушной, до ненависти – один шаг. Поступил приказ: памятник Сталину убрать и сделать это без излишнего внимания общественности.

Вызвали в райком партии двух мужичков: проверенных и надежных. И сказали им:

– Ночью памятник Сталину снимите, на телегу уложите, отвезете подальше и закопаете. И никому ни слова.

Мужики лишних вопросов задавать не стали. Ночью памятник свернули с постамента, на телегу погрузили, дерюгой закрыли, чтобы никто не видел (хотя в Дриссе ничего не утаишь), и увезли. Хотелось быстрей закончить это дело. Вырыли яму между домами и упокоили памятник вождю.

Прошли годы. Николай Васильевич Никитенко заинтересовался, что же это был за памятник. Нашел одного из тех мужиков, что райкомом были назначены приговор исполнять. И хоть совсем старый стал этот человек, но место указал точно. Николай Васильевич сделал раскопки, но в земле лежала только бетонная болванка. По всей видимости, туловище вождя. А куда делись остальные части тела? Никитенко снова пошел к тому мужику. Тот понял, что отпираться бесполезно, да и время сейчас другое, можно говорить о многом без утайки, и все рассказал.

– Закопали мы Сталина. А назавтра ночью я тайно пришел к этому место, раскопал памятник, отсек у него голову, руки и ноги, сложил их в мешок и утопил в Западной Двине.

– Зачем вы это сделали? – спросил Никитенко.

– Отомстил Сталину, – сказал мужик. – Он моего отца репрессировал…

Расскажите своим внукам

В 1947 году в Дриссе еще действовал нелегальный миньян. Собирались старики в доме Шлеминзона, чтобы помолиться, сказать поминальные слова в память о погибших. Власти об этом знали, но не чинили серьезных препятствий старикам. А их детей, зачастую членов партии, предупреждали, что пришла пора прекратить родителям приходить на «религиозные посиделки».

В 1950–1952 годах учителем белорусского языка и литературы, русского языка и литературы в 1-й Дриссенской школе работал прекрасный поэт, фронтовик Наум Кислик. Его стихотворение «В одном городишке» – о послевоенной Дриссе. Я приведу отрывок из этого стихотворения.

В одном городишке,
Старом-престаром,
За тихим вокзалом,
За пыльным базаром,
Как раз напротив парома –
Фундамент сгоревшего дома.
Вот здесь на ступеньках
Е
ще до разрухи
Любили сидеть старики и старухи
С
древними именами.
Покрывали морщины
Их лица и руки
Древними письменами.
Сидели рядом
Старики и старухи
В
часы предвечерней праздности
И обсуждали различные слухи,
Разные разности.
Грелись на солнышке заходящем,
Толкуя о прожитом настоящем,
Обо всем понемногу
Д
авно это было –
Не всем и вспомнить, –
То ли в полдень, то ли в полночь,
Тот срок им вышел…
Почти до потопа –
Давно это было:
Земля ладонью их крик прикрыла,
Чтоб враг не слышал.
Один это слышал пастух в заречье
К
ак старые камни,
Темны его речи,
Слова его глухи…

Чем дальше отделяет нас время от местечковой Дриссы, тем чаще рисует воображение райский уголок, где в мире, согласии и изобилии жили люди. Все стараются вспоминать только хорошее. Плохое память стремится вычеркнуть, особенно, если это касается юношеских лет.

Я получаю письма от жителей Дриссы, в которых они рассказывают, как в семьях собирались на праздники за круглым столом и вспоминали родной город.

«В Дриссенском гетто погиб родной брат моей бабушки Илья Макутонин. В Дриссе жили многочисленные родственники бабушки и дедушки. Фамилия дедушки Мостов. Большая часть Макутониных и Мостовых еще в 30-е годы перебралась в Ленинград. Но Дриссу до войны навещали регулярно. Прожив несколько лет в Ленинграде, бабушка поехала рожать к себе на родину, и у отца в паспорте стояло место рождения – Дрисса. Дриссу часто вспоминали, собираясь всей семьей по праздникам. И в 70-е годы решили туда съездить. Никаких знакомых не нашли. Не нашли даже мест, где стояли их дома, так все изменилось. По я обязательно приеду, пройдусь по улицам, где ходили мои прадеды.

Григорий Мостов».

Приезжайте. Хоть раз в жизни сделайте это, чтобы знать, откуда вы, кто вы. Чтобы было, что рассказать детям и внукам.

 

 

HLPgroup.org
© 2005-2012 Журнал "МИШПОХА"  
1