Библиотека журнала "МИШПОХА" Серия "Мое местечко". "ОСТАЛАСЬ ТОЛЬКО ПАМЯТЬ".


Карта 1941 года.
Карта 1941 года.

Карта Яновичей с указанием мест расстрела, составленная Львом Шайкевичем.
Карта Яновичей с указанием мест расстрела, составленная Львом Шайкевичем.

Ефим Лившиц с внучкой Майей.
Ефим Лившиц с внучкой Майей.

Памятник узникам Яновичского гетто на Витебском еврейском кладбище.
Памятник узникам Яновичского гетто на Витебском еврейском кладбище.

У памятника погибшим узникам гетто у зернотока.
У памятника погибшим узникам гетто у зернотока.

У памятника погибшим узникам гетто у зернотока.
У памятника погибшим узникам гетто у зернотока.

Памятник у деревни Зайцево, у памятника Ирина и Александр Изобовы, 2007 г.
Памятник у деревни Зайцево, у памятника Ирина и Александр Изобовы, 2007 г.

Новый памятник, поставленный на месте расстрела у деревни Зайцево.
Новый памятник, поставленный на месте расстрела у деревни Зайцево.

Новый памятник у зернотока.
Новый памятник у зернотока.


 

Библиотека журнала "МИШПОХА". Серия "Мое местечко". "ОСТАЛАСЬ ТОЛЬКО ПАМЯТЬ"

Дорога к памятнику

Сегодня в Яновичах не осталось очевидцев страшных событий августа–сентября 1941 года.

Одна из старейших жителей городского поселка Анна Яковлевна Изобова в годы войны жила в трех километрах – в деревне Вальки. Она вспоминает, что родители осенью 1941 года запрещали им ходить в Яновичи, да они и сами боялись туда появляться. Помочь евреям, загнанным в гетто, среди которых были соседи, школьные друзья, ничем не могли, а видеть это все было страшно. А если кто и рисковал помочь евреям, то обрекал себя стать мишенью для полицая или немца.

Анна Яковлевна рассказала, что, когда евреев гнали на расстрел, она в Вальках, за три километра, слышала их крики.

Пятнадцать лет назад, когда вместе с историком Михаилом Рывкиным писали очерк «Десятый круг ада», мы опрашивали жителей Яновичей, очевидцев тех страшных дней. Приведу эти воспоминания.

Вспоминает Семен Михайлович Рыбаков:

– С середины июля 1941 года, то есть практически сразу, как только фашисты вошли в местечко, они стали выгонять всех на работы. В основном люди ремонтировали дороги. Однажды, в конце июля, немцы забрали с работы 30–40 мужчин­евреев и куда­то увели. Говорили, что их забирают на другую работу в местечко Колышки. Где­то через час мы услышали выстрелы, но никто им не придал значения. Стреляли каждый день. Уже после стало известно, что этих людей расстреляли в районе деревни Охрютки, в километре от Яновичей.

Это была первая массовая акция фашистов против евреев небольшого местечка.

Семен Михайлович Рыбаков продолжает рассказ:

– После первого расстрела гитлеровцы устраивали облавы на еврейских мужчин и подростков чуть ли не каждый день. Всех отводили туда же, где был первый расстрел, в сторону деревни Охрютки. Я сам однажды попал в такую облаву. Иду с огорода, несу картошку. Смотрю, немец выстраивает подростков примерно моего возраста, лет по 13­14. Поставил посередине улицы человек пять или шесть и сам пошел за следующими. Потом выяснил у ребят, кто еврей, кто русский. Евреев уводили на расстрел, русских отпускали по домам. Конечно, многие ребята говорили, что они русские, и если их никто не выдавал, то на время облавы они спасались.

Однажды я копал на пепелище нашего дома, надеялся найти что­нибудь из домашних вещей. Мимо провели человек двадцать пожилых евреев. Их конвоировали в сторону деревни Охрютки. Больше этих людей никто в местечке уже не видел.

Николай Иванович Шпаковский в то время тоже жил в Яновичах. Ему было 19 лет. В армию не взяли, потому что, учась в ФЗУ, получил травму – потерял ногу. Он рассказывает:

– В середине августа немцы собрали евреев­мужчин человек 150 – 200. Ходили по домам, в наш тоже зашли. Убедились, что нет евреев, и пошли дальше. Потом построили всех на площади. Многим дали лопаты в руки и повели в сторону деревни Куряки. Говорили, что уводят на работы. Мы с другом решили посмотреть, куда увели евреев. Пошли по направлению к Курякам и нашли могилу. Была она в стороне от дороги, за ручьем. Место неприметное. Да и могилу заровняли, пытались замаскировать место расстрела. Они также распускали по местечку слухи, что мужчины на работе и скоро вернутся. И многие им верили. Или хотели хоть на что­то надеяться.

Расстрелы мужчин­евреев обычно производились большими силами фашистов, опытными карателями, со всеми мерами предосторожности. По утверждению известного исследователя Холокоста Даниила Романовского, в Яновичах во время расстрела в середине августа на 150–200 евреев приходилось 64 эсэсовца.

В сообщениях в Берлин фашистские палачи рапортовали, что расстреляны не просто евреи, а агенты НКГБ и политические функционеры. То ли, чтобы придать весомость своим злодеяниям, то ли уже тогда они боялись будущей ответственности за совершенные преступления. И поэтому все время искали повод, чтобы хоть как­то оправдать самих себя.

Вот сводка № 73 от 4 сентября 1941 года. Она касается августовского расстрела мужчин евреев.

«Айнзацкомандой­9 в деревне Яновичи выявлено и расстреляно 149 евреев, известных как агенты НКГБ и политические функционеры. Часть из них к тому же саботировала мероприятия вермахта, укрывалась от работ по уборке урожая, дорожному и аэродромному строительству». (Цитируется по книге «Свидетельствуют палачи. Уничтожение евреев на оккупированной территории Беларуси в 1941 – 1944 гг.», Мн., НАРБ, 2009, с. 24.)

Когда не осталось крепких мужчин и даже подростков, фашисты взялись за стариков.

После этих акций 25 августа 1941 года было организовано гетто.

Из протокола допроса следователем Чрезвычайной государственной комиссии по расследованию злодеяний немецко­фашистских оккупантов Княжище Мартина Кузьмича, 1888 года рождения, жителя Яновичей:

«…С прибытием карательного отряда бургомистр Высоцкий Василий Федотович старался услужить немцам… Высоцкий назначил граждан Колоницкую Софью Григорьевну – учительницу, Слюневу Матрену Семеновну и других (фамилий не помню) для учета еврейского населения. После переписи Высоцкий приказал жителям Яновичей обнести колючей проволокой левую сторону улиц Витебской и Тадулинской. Когда левая сторона улиц была обнесена колючей проволокой, Высоцкий совместно с полицейскими Лебедевским Иваном Дмитриевичем, Соболевым Сергеем, Казаковым Никанором, переводчиком Стефанович Алексеем поселили все еврейское население за изгородь из колючей проволоки».

Каратели имели нарукавные красные повязки со свастикой, а на головных уборах эмблему черепа и костей. Они грабили дома евреев, две машины с вещами убитых привезли в Яновичи и обменивали у крестьян на молоко и яйца.

(Оригинал источника хранится в ГАРФ, ф. 7021, оп. 84, д. 13, лл. 1–35; д. 448, л. 31–32; д. 449, лл. 64, 70; копии находятся в Архиве Яд­Вашем, М33/448.)

 Яновичское гетто просуществовало недолго: всего две недели – с 25 августа по 10 сентября 1941 года.

В то кровавое утро 10 сентября 1941 года бывший председатель колхоза «Верный шлях» Игнатий Иванович Лукьянов косил траву у деревни Зайцево. Он находился в метрах ста от противотанковых рвов, на возвышенности за кустарником. Неподалеку пахал землю его односельчанин Ульян Егорович Петров. Они были очевидцами того, как немецко­фашистские изверги расстреливали жителей местечка Яновичи у противотанкового рва между деревнями Зайцево и Лещево. Вот свидетельства И. И. Лукьянова, записанные в протоколе от 14 декабря 1943 года следователем военной прокуратуры  старшим лейтенантом Селиверовым:

«С утра к противотанковому рву подвезли на одной машине шестнадцать девушек еврейской национальности, а на другой машине были немецкие солдаты и офицеры, до пятнадцати человек, у всех на левом рукаве была красная повязка. Когда машина проходила мимо нас, я спрашивал у девушек: «Куда вы поехали?» Одна из девушек, по личности я ее не узнал, ответила: «В Демидов, огурцы собирать». И белым платочком махнула нам. Отъехав от нас метров сто, у куста машина остановилась, и немецкие солдаты, схватив по одной девушке, повели их в кусты, недалеко от противотанкового рва. Сначала было тихо, а через некоторый промежуток времени были слышны крики девушек и их стоны. Крики и стоны продолжались недолго. Тут же из кустов немецкие солдаты выволакивали их кто за волосы, кто за одежду и тащили к противотанковому рву. Всех бросали в яму и из винтовок расстреливали. Потому я и Петров считаем, что всех девушек немецкие солдаты сначала изнасиловали, а потом расстреляли. Потом к противотанковому рву подошли еще две грузовые машины с женщинами еврейской национальности. На каждой машине было до тридцати женщин. Всех их стаскивали с машин, толкали в яму противотанкового рва и расстреливали. После этого одна за другой еще 14 машин, загруженных женщинами, подъехали к ямам. Женщин расстреливали, а некоторых живыми толкали в ямы и зарывали землей. После этих подъехали две грузовые машины с детьми в возрасте от грудного до 8­10 лет. Детей они с машины прямо живыми бросали в яму и зарывали. На двух машинах было не менее ста детей. После этого к противотанковому рву приводили три партии наших женщин, часть мужчин, стариков и старух. В каждой партии было не менее трехсот человек. Там же всех расстреливали, а то и живыми бросали в яму и зарывали. Таким образом в этот день немецко­фашистские захватчики расстреляли и живыми зарыли в противотанковый ров девушек, женщин, детей, мужчин, стариков и старух, совершенно безвинных, до 1600 человек. Трупами они наполнили семь больших ям противотанкового рва».

И про этот расстрел фашисты рапортовали в Берлин: то ли пытаясь засекретить каждое слово, то ли предчувствуя неминуемую расплату. Так, начальник полиции безопасности и СД Германии в СССР писал, что в гетто города Невеля по заключению немецкого врача вспыхнула эпидемия чесотки. Во избежание ее дальнейшего распространения 640 евреев были расстреляны, а дома сожжены. Подобная операция проведена и в Яновичах, в ходе которой унич­тожено 1025 евреев.(Цитируется по книге «Свидетельствуют палачи. Уничтожение евреев на оккупированной территории Беларуси в 1941 – 1944 гг.», Мн., НАРБ, 2009, с.37.)

Точное число убитых евреев никто уже не восстановит. Так же, как невозможно составить полный поименный список жертв Холокоста. Многие семьи были расстреляны до единого человека – и некому было вспомнить о них даже по горячим следам, когда Чрезвычайная государственная комиссия по расследованию злодеяний немецко­фашистских оккупантов составляла списки расстрелянных людей. А уж тем более сейчас, несмотря на все старания, которые прилагает и Яд­Вашем, и многие еврейские организации, сделать это, к сожалению, не удасться. Хотя каждое восстановленное из небытия имя – это поступок, который заслуживает самой высокой оценки.

В последней группе расстрелянных были врач Ефим Абрамович Лившиц, провизор Арон Израйлевич Лабковский, старуха Рахиль Мошадская, семья Амолиных (жена, мать жены, шестеро детей от 6­ти до 13­ти лет)... Самая жестокая смерть ожидала Ефима Лившица. Его сначала избивали, просто так, чтобы акция получилась эффектнее. Фашисты ждали, что Лившиц упадет на колени, начнет молить о пощаде. Но Ефим Абрамович смотрел на ямы, полные трупов, на свою расстрелянную жену – Анну Абрамовну, с которой прожил более 30 лет, на убитого внука (он души не чаял в этом ребенке), своих расстрелянных друзей и молчал. Это бесило фашистов. И тогда они ножом распороли ему живот. Ефим Абрамович только зажал руками рану и не проронил ни звука. Его столкнули в яму и застрелили.

Фигура Ефима Лившица очень трагична. Для Яновичей он был вообще редчайшим человеком. Вот что Лившиц писал в автобиографии: «Родился 10 сентября 1877 года в городе Невеле Витебской губернии. Первоначальное образование получил в Невельском уездном училище. В 1895 году поступил в керченскую Александровскую гимназию, затем – на медицинский факультет Кенигсбергского университета. Летний семестр 1906 года прослушал в Базеле, где защитил диссертацию и получил звание доктора медицины».

Потом Ефим Абрамович возвращается в родные места и работает в Яновичской больнице. Отличный, безотказный врач. Сегодняшних специалистов это, наверное, удивит, но, будучи отличным гинекологом, Ефим Лившиц был одновременно хирургом, терапевтом, педиатром и даже зубным врачом. При этом еще и заведующим больницей.

Когда Красная Армия отступала, Ефиму Абрамовичу предложили место в машине, отъезжавшей на восток. Он отказался. Сказал, что сам уже стар, а внуки совсем маленькие, семья не готова к дороге и может не выдержать ее. Если б знал он, что придется вынести! Ефим Абрамович тогда сказал еще, что немцев он знает, они культурные, образованные люди и мирных жителей не тронут. Лившиц знал немцев, но не знал фашистов.

Когда было создано гетто, фашисты пришли к нему и приказали: «Будешь старостой юденрата», то есть старшим по гетто. Вначале Лившиц пытался отказаться. Но те, кто был рядом, стали упрашивать: «Лучше Вы, чем кто­то другой. Вы хоть как­то сумеете помочь нам».

Гитлеровцы чувствовали, что этот «унтерменч» не только мудрее, но и сильнее их. Чтобы унизить старого врача, они впрягали его в повозку с бочкой воды. Были и другие изощренные унижения. Лившиц выдержал все.

За две недели, что существовало гетто, уважение к Ефиму Абрамовичу не только не пошатнулось, но и возросло. Он был для Яновичей очень заметной фигурой. О нем много говорили при жизни. И сейчас старожилы рассказывают о нем разные истории. Одна из них связана с внучкой Ефима Абрамовича...

Я попытаюсь вкратце пересказать эту историю.

На лето из Ленинграда приезжала отдыхать к бабушке с дедушкой красивая маленькая девочка. Приезжала с мамой, братом, няней. Звали девочку Майя Брегман (Лившиц). Она родилась 10 мая 1934 года, и к началу войны ей было всего семь лет. Приехала она и летом 1941 года, да так и осталась в местечке. Война помешала вернуться в Ленинград. Старожилы Яновичей рассказывают, что девочку забрала сначала няня и увезла в деревню. А потом, когда няня, испугавшись, или по каким­то другим причинам, решила сдать Майю фашистам, девочку забрал сельс­кохозяйственный комендант Яновичей, пожилой немецкий офицер. И. И. Лукьянов в своих показаниях упоминает имя Даума – военного коменданта по хозяйственной части. Даум, по одному ему известным причинам и одному ему известными путями, вывез Майю в Германию. Воспитывал в своей семье. И сегодня люди говорят, что Майя жива и даже как­то пыталась найти своих родственников. Впрочем, это, может быть, всего лишь легенда, возникшая из искреннего желания яновичских старожилов верить, что девочка действительно жива.

Несколько лет назад я получил письмо от  Анатолия Белогорского. У нас завязалась переписка, длившаяся больше года. Отрывки из некоторых писем я приведу. Возможно, они добавят новые сведения в эту запутанную детективную историю.

«Доктор Ефим Лившиц с внучкой Майечкой – это наши родственники. Уже несколько десятилетий тайна исчезновения Майи не дает нам покоя, и я решил как­то разгадать эту загадку. Через 62 года почти любая, даже мелкая проблема превращается в очень трудный ребус, а этот случай из очень тяжелых. 

...У нас есть серьезные основания полагать, что девочка войну пережила и, по нашим данным, могла запрашивать в 60­е годы советские «компетентные» органы о своих родственниках.

…По словам очевидцев, когда семью Лившиц переселяли в гетто, семилетняя Майя кричала, что она не еврейка, и называлась фамилией польских соседей. Да и внешность ее никак не говорила о еврейских корнях.

…Ключевой фигурой в моем поиске Майи может стать офицер комендатуры Даум, который, по свидетельствам очевидцев, спас девочку. Его полное имя: Вильгельм Карл Даум. Звание: обер­ефрейтор. Должность: заместитель коменданта Яновичей по интендантской части (занимался также переписью евреев в гетто). Срок службы в Яновичах: июль/август 1941 – сентябрь 1943.

Даум в августе–сентябре 1941 года помещает Майю Брегман (Лившиц) в Витебский детский дом, где она находилась до сентября–октября 1943 года. Далее Даум забирает ее при отступлении немцев, и их след теряется в Каунасе (видимо, весна –  раннее лето 1944 г.).

…Прилюдно, накануне ликвидации гетто, без видимых последствий для себя вывести еврейского ребенка из­под расстрела зондеркомандой­9 – здесь одной храбрости не достаточно. Нужно еще влияние и добро начальства. Не говоря уже о способе переправки девочки в Германию. Не исключаю, что, помимо «официальных» функций в комендатуре, Даум оперировал и в другой ипостаси (Абвер, например).

...Еще живы Майина мама (дочь Ефима Лившица) и ее брат, родившийся после войны (2004 год – А.Ш.).

..Пыталась ли Майя когда­нибудь после войны установить контакты с многочисленной родней в Ленинграде? Чем были вызваны вызовы ее отца и дяди (Владимира Лившица) в УКГБ по Ленинграду в 60­е годы, расспросы о ее судьбе, возможные контакты с ней и, наконец, недвусмысленный «совет» органов о прекращении всех ее поисков и установления контактов? Или был какой­то запрос с ее стороны, или это была реакция органов на активный поиск со стороны Владимира Лившица.

…Фамилия девочки была изменена сразу «по месту нового жительства» и, вероятно, менялась еще раз после замужества (если было).

Даум... По спискам Праведников Народов Мира в Яд­Вашем такой фамилии не значится, и о Майе Брегман там ничего не известно. Если спас он, то по какой­то причине этот факт не раскрывался им (и семьей) после войны?»

Проходят десятилетия, а военные раны по­прежнему кровоточат и болят...

После уничтожения гетто фашисты и их подручные продолжали поиски чудом уцелевших людей.

Из протокола допроса Ермолая Яковлевича Проворного:

«Полицейские Крестовский Михаил Федорович, Иванов Константин Иванович, Ткачев Михаил Николаевич, Усачевский Павел Миронович, Лебедевский Иван Дмитриевич и бургомистр Высоцкий доносили карательному отряду о скрывавшихся евреях, которых ловили и расстреливали. Так, еврей Шепченок спрятался в колодце. Переводчик Стефанович вытащил его голым и доставил немцам, которые его тут же и расстреляли. Пытавшаяся бежать от расстрела девушка­еврейка Ревекка полицейским Ивановым была поймана, выдана немцам и тут же расстреляна.

И все же, несмотря на смертельную опасность, находились люди, которые приходили на помощь евреям.

В 1997 году в Витебске вышла книга «Породненные войной» (авторы Михаил Рывкин и Аркадий Шульман) о людях, которые в годы войны, рискуя собственной жизнью и нередко жизнями членов семьи, спасали евреев. В двух очерках, опубликованных в книге, рассказывается о событиях, которые произошли в Яновичах.

Когда немцы оккупировали Витебск, семья Брускиных ушла в Яновичи к родственникам. Они думали, что немцы не тронут жителей маленьких местечек и там можно будет переждать войну.

Школьная подруга Розы Брускиной Тамара Ломоносенко решила навестить подругу. В Яновичи она отправилась вместе с красноармейцем, попавшим в окружение, Михаилом Берлиным. Он выдавал себя за русского парня по фамилии Кольцов.

Роза была блондинкой, внешне совсем не похожа на классический образ еврейки. Никто не нашептал фашистам про приезжую девушку, и они, нисколько не сомневаясь, взяли ее на работу уборщицей.

Когда яновичских мужчин погнали на расстрел, среди них вели и Розиного среднего брата. Девушка подошла к немцу и сказала:

– Отпусти его, это мой брат, он – русский.

Фашист посмотрел на Розу и сказал брату: «Иди».

И здесь кто­то из несчастных людей, которых вели на смерть, обезумев от горя, крикнул:

– Его отпускаете, а нас – нет. Он такой же еврей.

В этот день на глазах у Розы расстреляли ее брата.

Тамара Ломоносенко предложила подруге уйти из гетто, но Роза сначала отказалась. Она не хотела оставлять папу, маму, младшего брата. И только после расстрела отца, под нажимом мамы, Роза ушла из гетто. Она спряталась в доме одной из жительниц Яновичей. Многие годы я пытаюсь узнать ее фамилию, но безуспешно. Известно о ней немного. Она – русская, муж – еврей, ушел на фронт. Когда в Яновичах начались расстрелы и появились еврейские сироты, эта мужественная женщина стала собирать их в свой дом. Это был уникальнейший детский сад. Воспитательница понимала, что оплатой за ее работу может стать – жизнь.

Тамара Ломоносенко, узнав, что готовится расстрел Яновичского гетто, снова пришла за подругой.

Через пятьдесят лет, представляя свою подругу к награде медалью «Праведник Народов Мира», Роза Брускина писала в Яд­Вашем: «Шли мы с ней ночью через лес. Пришли в село к ее родственникам. Я была совершенно раздета. Она поделилась со мной всем, что у нее было из обуви и одежды. Решилась на такой шаг, хотя знала, что везде развешены объявления: «Все замеченные в укрывательстве евреев будут расстреляны». Тамара жила с отцом, мамой, бабушкой, другими родственниками. Спасая меня, она рисковала не только собой, но и своими близкими людьми».

А Миша Берлин (Кольцов) рвался в бой. Он стал собирать под Яновичами партизанский отряд. Его выдали и расстреляли.

Тамара Ломоносенко (Бородина) после войны работала в прокуратуре, жила в Миорах, в Витебске. Недавно ее не стало.

Герой другого очерка – человек с очень сложной судьбой Люба Жукова. Когда началась война, ей было 23 года. Она жила в деревне Семино в нескольких километрах от местечка Яновичи вместе с мамой, двумя сестрами. Отец, Александр Федорович, погиб от рук бандитов в 21­м году. Дело было так. Однажды в Яновичах был митинг. Александр Жуков выступил и сказал, что с бандитами нужно бороться, иначе порядка не будет. А через несколько дней на хутор, где жили Жуковы, пришли эти самые бандиты.

– Это ты такой смелый? – спросили они у Александра Федоровича и убили его прямо на глазах у семьи.

Старший брат Любы – Алексей погиб во время финской кампании. Казалось бы, членам семьи, повидавшей столько горя, надо быть осторожными и всего бояться. Но, видно, у Жуковых на роду было написано другое.

Однажды молодых евреев погнали ремонтировать дорогу. Как и положено, их охраняли вооруженные солдаты и полицаи. И те, кто даже хотел помочь своим знакомым, не решался подойти к ним. Люба Жукова пошла к дороге. Там работали ее старые друзья Зяма Бумагин, Исрол Гончаров. Вместе с ними она училась в одной школе. Когда бывала в Яновичах, заходила к Гончаровым в гости. Хозяйка дома – Сора была гостеприимным человеком. Любила угощать гостей и хорошо шила. Однажды она сшила девочке красивое платье.

Пока рядом не было охранников, она сказала Зяме Бумагину:

– Убегайте к сараю на берегу речки.

Люба спрятала троих: Зяму Бумагина, его младшего брата и Исроэла Гончарова.

Она сказала маме, что в их сарае прячутся евреи. И та ответила, что надо помочь людям. Она всегда помнила, что, когда убили ее мужа, семье помогали его друзья – евреи Матус и Тевеленок.

Как только беглецы узнали о партизанах, они ушли от Жуковых и оказались в отряде Миная Филипповича Шмырева. В тот же день, когда молодые евреи ушли в лес, немцы арестовали двух сестер Жуковых и старика­сторожа Шипулу. На них донес староста Кухаренко. Шипула прятал своего давнего друга, отца Зямы Бумагина – Менделя. Портного хорошо знали и в Яновичах, и в окрестных деревнях. Шипула переправил Менделя в лесную деревню Канище, оттуда он попал в партизанский отряд, где воевал до конца войны. Шипулу фашисты повесили, он не выдержал пыток и признался, что прятал еврея.

После войны дети Шипулы жили в Москве. Мендель Бумагин по­прежнему шил костюмы и платья и неплохо зарабатывал. Время от времени он посылал денежные переводы в Москву детям Шипулы, помогая им встать на ноги.

Любу Жукову фашисты дважды водили к виселице, пытали. В конце концов, ей сказали: «Согласишься с нами сотрудничать, будешь жива, нет – конец тебе».

Это потом, после войны, хорошо было рассуждать о долге и чести. Особенно любили рассуждать на эти темы те, кто никогда и ничем не рисковал. А Любе было всего двадцать три года и хотелось жить...

Под разными предлогами увиливала она от сотрудничества с оккупантами, во всяком случае, в Яновичах никто не мог сказать о ней плохого слова. Осенью 1943 года ее отправили на принудительные работы в Германию. Тех, кто сотрудничал, – не отправляли. До Германии она не доехала, сбежала в Польше.Там дождалась прихода Советской Армии. И по доброй воле, чистосердечно, во всем призналась. Не было никаких компрометирующих ее документов.

Признание стоило десяти лет тюремного заключения, в том числе сибирских лагерей и печально знаменитого лесоповала.

В 1965 году Любовь Александровна стала искать правду и обратилась к Залману Менделевичу Бумагину. Он, работавший в то время завучем в одной из витебских школ, написал: «...скрываясь от преследования фашистских карателей, я, вместе с младшим братом и еще одним товарищем, находился в семье Жуковой Любови Александровны...

Она и ее сестра Мария Александровна приносили нам кушать, обеспечивали нашу безопасность, рискуя жизнью. Затем в августе 1941 года по их совету и указанию мы направились к местам действия партизанского отряда М. Ф. Шмырева (район Щелбовских лесов – на территории Суражского района), куда мы все трое были зачислены бойцами».

Только в 1976 году появился протест Витебского областного суда, в котором было сказано: «...Указанный приговор не может быть оставлен в силе и подлежит отмене...»

Вот такая непростая история.

2 ноября 1943 года судмедэкспертизой Советской Армии была произведена эксгумация. Три ямы, которые находились на большаке Яновичи – Демидов, за деревней Зайцево, размерами пять на пять метров, оказались заполненными трупами, сваленными в беспорядке в несколько слоев на глубину до четырех метров. Среди извлеченных тел оказался только один мужской. На детских тельцах не было механических повреждений и огнестрельных ран. При осмотре трупа двухлетнего ребенка ни на его теле, ни на одежде не было обнаружено никаких следов ранения.

(Оригинал источника хранится в ГАРФ, ф. 7021, оп. 84, д. 13, лл. 1–35; д. 448, л. 31–32; д. 449, лл. 64, 70; копии находятся в Архиве Яд­Вашем, М33/448.)

Детей бросали в расстрельные ямы живыми. Картина, находящаяся за пределами человеческого воображения...

Когда местечко освободили, там оставалось 320 жителей из 3 тысяч 800 предвоенных. 

В московском фонде «Холокост» хранится письмо, полученное в 1998 году из Нью­Йорка. Участник Великой Отечественной войны Лев Самуилович Шайкевич нарисовал карту довоенных Яновичей, отметив магиндовидами места расстрелов еврейского населения в годы войны и большим кругом пометив место Яновичского гетто.  На обратной стороне листа приведен список его родных и близких, убитых фашистами и их приспешниками в Яновичах в августе 1941 года.

«Вспомним всех поименно...» – этими словами начинается мартиролог семьи Шайкевичей.

«Гутя Шайкевич, 1868 года рождения. Жена моего дяди и мама двоюродного брата.

Роза Шайкевич.

Меер – ее муж, Додик – сын, Янкель – сын, Изя – сын.

Зелда Ломоносенко.

Израиль – муж, Янкель – сын, Сорке – дочь, Мира – дочь.

Риська Шайкевич.

Гирша – муж, Янкель – сын, Эстер – дочь, Шмуйла – сын.

Двейра Кабакова.

Мота – муж. Три дочери (имена забыл).

Мендл Паксон, 1867 года рождения. Мой дедушка.

Хася – жена, Ида – дочь, Соня – дочь, Сара – дочь, Шайкевич Геня – дочь.

После гибели моих родителей Шайкевич Геня вышла замуж за моего двоюродного брата, и они воспитывали меня с июля 1921 года, после расстрела моих родителей во время погрома.

Люба и Хана – дочки Гени.

На лето из Ленинграда к бабушке Хасе приехало трое внуков. Они также были расстреляны. Их фамилия Школьник.

Семья дяди Шмерла Шайкевича.

Зелда – жена, Хая – дочь, Мира – дочь.

Сестра моего дедушки Хасита Сегалевич.

Раська – дочь, Гиршл – муж, Петя – сын.

Перечень фамилий, имен, а за ним целый мир, ушедший в небытие в августе 1941 года...

На месте братской могилы в Зайцево в первые послевоенные годы стояла табличка, на которой были написаны два слова: «Это здесь». Табличка стояла несколько лет.

К концу 50­х годов появились памятники. Местные старожилы утверждают, что сначала памятник поставили недалеко от бывшей деревни Зайцево (ее уже нет на карте), на месте расстрела 1600 человек. Когда ставили большой памятник на месте расстрела, произошедшего 10 сентября 1941 года, обнаружили еще одно массовое захоронение, находящееся приблизительно в пятидесяти метрах. На этом месте произошел второй расстрел еврейского населения. И там поставили памятник. Правда, несколько меньших размеров, чем первый.

 А еще через несколько лет поставили памятник на месте, которое когда­то в местечке называлось «Маяк». Это место первого массового расстрела.

Памятники были одинаковые: оштукатуренные пирамиды, наверху пятиконечная звезда, а чуть ниже – герб Белоруссии и табличка с надписью «Вечная память гражданам СССР, зверски расстрелянным гитлеровскими бандитами» и дата.

В районе деревни Зайцево большая площадка – метров 50 длиной и 20 шириной – была обнесена бетонными столбиками с металлическими трубами и калиткой. Слева и справа от памятника – следы двух рвов. В них лежат трупы расстрелянных евреев.

Осенью 2008 года на площадке вокруг памятника я видел следы от нескольких ям. Их оставили мародеры послевоенного (недавнего) времени. Они ищут в еврейских захоронениях золото, драгоценности. Это не только наказуемый и Богом, и людьми «труд», но и напрасные старания. Гитлеровцы, и особенно полицаи, старались, как следует, обирая людей, обреченных на смерть.

Около памятника в районе «Маяка», это недалеко от сегодняшнего колхозного зернотока, ограждена площадка меньших размеров. Наверное, метров двадцать на двадцать. И вокруг натянута веревка. Сделали пастухи, чтобы коровы не забредали к памятнику.

В 1955 году праздновалось 10­летие Победы над фашистской Германией. Яновичский сельский совет проводил специальное заседание по увековечиванию памяти. Вот протокол заседания от 6 мая 1955 года.

«В 1955 году полностью по сельскому совету закончить благо­устройство братских могил воинов, павших в борьбе с немецкими оккупантами за освобождение нашей Родины…»

О могилах расстрелянных евреев официально не вспомнили.

На следующий год Яновичским сельским советом было затрачено 2094 рубля на строительство памятников на братских могилах.

И снова еврейские могилы обошли и вниманием, и государственными деньгами.

И тогда родственники, дети, внуки погибших образовали оргкомитет по установке памятников. Мне рассказал об этом Борис Лазаревич Эфрон – один из активных участников этого комитета. На его плечи плечи и плечи его дяди Давида Борисовича легли основные хлопоты.

«В Яновичах с пониманием отнеслись к нашей инициативе, хотя ничем конкретным не помогли, – вспоминает Борис Лазаревич. – Каждый год во второе воскресенье сентября мы собирались в Витебске, заказывали автобус и ехали в Яновичи. Собиралось много людей со всей страны. И в Витебском обкоме партии забеспокоились. Зачем вы туда ездите? Мне даже говорили, что мы «сборища устраиваем». Искали происки сионистов. Мне много пришлось по кабинетам походить. Но официально запретить приезжать на могилы никто нам не мог. И мы, пока были в силах, ездили».

На памятнике герб БССР и надпись на русском языке, в которой слово «еврей» отсутствует. Других памятников в то время нельзя было ставить. Прямо по штукатурке была сделана надпись на идише.

В начале семидесятых годов на памятниках появились мраморные вставки с надписью на идише. Их сделали в Ленинграде на квартире все у того же Бориса Эфрона, а потом привезли в Яновичи и вмонтировали в памятники.

Узнав о создании этой книги, ко мне стали обращаться дети и даже внуки тех, кто в 1941 году жил в Яновичах. Их знания основаны на рассказах, которые когда­то были выслушаны не очень внимательно, да к тому же изрядно позабылись. Но даже крупицы информации ценны для тех, кто пытается написать действительную историю тех страшных дней.

Василий Иванович Баранов родился в начале пятидесятых годов в Яновичах. И сегодня работает там же в лесхозе. Его отец Иван Иванович Баранов был свидетелем расстрела евреев местечка. Хотя он сам в то время был мальчишкой. После расстрела они бегали в Зайцево, на то место, откуда доносились выстрелы. Видели закопанные рвы.

«Земля шевелилась, волнами ходила, но никто не посмел раскапывать. В Зайцево стояла немецкая комендатура».

Недавно Василий Иванович был на этом месте, видел свежий раскоп. «Черные копатели» все еще ищут еврейское золото, оно им спать спокойно не дает. Как им спится после раскопанных и потревоженных могил?

Мама Василия Ивановича – Анфиса Ивановна тоже местная, яновичская. До войны вместе с ней в одном классе училось много евреев. Одна из них, Лия Булкина, предлагала Анфисе Ивановне деньги, просила принести хлеб. Мало кто из бывших соседей осмеливался помогать евреям. Немцы и полицаи гоняли узников гетто на торфоразработки в деревню Грядки. Однажды сказали, что завтра всех отправят собирать коноплю. Это был обман, назавтра был массовый расстрел в деревне Зайцево.

Раиса Григорьевна Горбачевская родилась в деревне Грядки незадолго до начала войны. Здесь жили ее родители. Грядки находятся в трех километрах от Яновичей. Мама Раисы Григорьевны – Ефросинья Ефимовна Карлова (Козакова), 1907 года рождения. Она рассказывала, что в Зайцево расстреливали не только яновичских евреев, но сюда же привозили на расстрел евреев из Витебска. Взрослых расстреливали, кого­то убивали, кого­то ранили, детей в ямы чаще бросали живыми и закапывали. Земля на ямах по несколько дней шевелилась.

После войны в Яновичах почти не оставалось евреев. Раиса Григорьевна вспоминает о Хаиме Шаи­Мосе. Он жил у дороги, которая вела из Грядок в Яновичи. Мимо его дома дети ходили в школу. У Хаима был большой и хороший яблоневый сад. У него брали саженцы. В 1952 году, когда Раиса Григорьевна уехала из Яновичей, Хаим еще был жив. Кроме него в местечке жил заготовитель­еврей, еще кто­то

Из рассказов известны фамилии некоторых людей, расстрелянных в Яновичах: Вицензон Залман, Беляев Шлема, старуха Рахиль Мошарская, семья Амолиных (мама, бабушка и шестеро детей от 6­ти до 13­ти лет). Рассказывали, что убежать из­под расстрела удалось Израилю Гофману.

Несколько лет назад у памятников я был вместе с завучем местной школы по воспитательной работе Ириной Изобовой и ее мужем, депутатом местного совета, работником лесничества Александром Изобовым.

– Раньше, – вспоминает Александр, – к памятникам приезжало много людей, поминали погибших. Но последнее десятилетие не припомню, чтобы кто­то сюда приезжал.

 – Раз в году, перед Днем Победы, ученики нашей школы убирают здесь у памятника. Обрезают деревья, приносят цветы, – рассказывает Ирина Изобова. – Обратите внимание на иву, что растет здесь. Из одного корня идут восемь стволов. Как будто одна семья. Есть в этом какая­то символика. Мы не стали трогать это дерево.

А к памятнику у бывшей деревни Зайцево никто не приходит. Место расстрела и памятник – в двенадцати километрах от Яновичей. Неблизкий путь.

Недавно за деньги английской семьи Лазарусов у старых памятников поставили новые. На них текст на белорусском языке и иврите.

Памятник, поставленный у «Маяка», удачно вписался в место. А вот другой памятник, у бывшей деревни Зайцево, не довезли до места расстрела, наверное, метров триста. Дорога плохая, машина не прошла. И решили его поставить у развилки дорог, одна из которых ведет в Руднянский район России, до границы 2, 5 километра, а другая – к месту расстрела. Уверен, что нужно заняться благоустройством этого места, огородить территорию.

– Мы хотим на месте «Маяка», – рассказывает Ирина Изобова, – сделать к 500­летию Яновичей Парк памяти. Проложить дорожку к памятникам, сделать мостик через ручей. У сельского совета нет больших средств, и мы надеемся на участие заинтересованных людей.

…10 сентября 2009 года был тоже солнечный, не по­сентябрьскому теплый день. Мы ехали на микроавтобусе из Витебска в деревню Яновичи. Поездка сложилась неожиданно. За несколько дней до этого в витебскую синагогу зашел Владимир Иванов – русский человек, христианин и напомнил о годовщине расстрела Яновичского гетто. Предприниматель Эдуард Гитцович выделил для поездки микроавтобус. Людей собралось немного – 10 сентября, рабочий день.

…Мы спилили старые деревья, которые могли упасть и повредить памятник, скосили траву, убрали ее. Сделана, может быть, сотая часть той работы, которую надо сделать.

Над братской могилой, может быть, впервые за все годы прозвучала поминальная молитва «Кадиш».

Аркадий Шульман

 

HLPgroup.org
© 2005-2013 Журнал "МИШПОХА"  

Warning: require_once(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/library/11/1108.php on line 64

Fatal error: require_once(): Failed opening required '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/library/11/1108.php on line 64