Библиотека журнала "МИШПОХА" Серия "Воскресшая память"."Выпуск 5".


Лисиц И.Х. Ошмяны, 1940 г.
Лисиц И.Х. Ошмяны, 1940 г

Апарцева Х.Г.
Апарцева Х.Г.

С классным руководителем Мотусевой Н.И. и учителем физкультуры,  г. Петропавловск, 1946 г. Лев Лисиц – второй ряд (первый слева).
С классным руководителем Мотусевой Н.И. и учителем физкультуры, г. Петропавловск, 1946 г. Лев Лисиц – второй ряд (первый слева).

Седьмой класс средней школы, г.п. Подсвилье, 1951 г. В первом ряду учителя (слева направо):  Кольцов, Васкевич, Латышева, Кольцова, Завадская, Гаврукович.
Седьмой класс средней школы, г.п. Подсвилье, 1951 г. В первом ряду учителя (слева направо): Кольцов, Васкевич, Латышева, Кольцова, Завадская, Гаврукович.

Лев Лисиц, срочная служба, 1956 г.
Лев Лисиц, срочная служба, 1956 г.

Лев Лисиц, 2009 г.
Лев Лисиц, 2009 г.


 

Воскресшая память. ВЫПУСК 5. Библиотека журнала «МИШПОХА».

Лев ЛИСИЦ

ИСТОРИЯ СЕМЬИ БОЛЬШЕВИКА – ПОЛИТРУКА ПЕХОТНОЙ РОТЫ…

До меня побывали на белом свете бабушки, дедушки (их­-то я не застал, не знал, а в силу семейной нищеты и слабого развития фотодела в начале XX века не видел даже на фотографиях…). Кое-что и кое-как записал со слов мамы Хаи…

Моя бабушка Голоскер Хана, ее муж (мой дед) – Апарцев Гирш. Его брат Апарцев Аба погиб на фронте Великой Отечественной войны, а брат бабушки – Голоскер Аба погиб в ГУЛАГе…

Маму Хаю воспитывала сестра бабушки Геня Голоскер.

Мой отец Лисиц Иосиф Хаимович (1912 г.р.), молодой, некурящий, вечно учившийся, окончивший к середине 30­х годов курсы ФЗО (фабрично-­заводского обучения) в Витебске и Военизированные курсы содействия Армии, Авиации, Флоту, работал на швейной фабрике «Знамя Индустриализации» мастером по швейным машинам. В 1935 году «сломал сопротивление» шустрой, добросовестной, работящей швеи того же цеха Апарцевой Хаи Гиршевны (25.09.1914 г.р., местечко Колышки Лиозненского района).

В начале весны 1936 года мама Хая со мною в себе переехала из общежития в 12­-метровую комнатку на ул. Замковой, 4 к отцу и его сестре Дине.

В эти месяцы в Витебске выстраивались огромные очереди за маслом, мясом,  творогом, сыром и т.д. Я пишу на основе многочисленных рассказов мамы, тети Дины, брата Ефима, маминой старшей сестры Евгении Гиршевны, переехавшей после 1917 г. в Москву и получившей в столице медицинское образование…

Мои дедушки и бабушки по маме и отцу были работящими крестьянами и мастеровыми, жили в черте оседлости, имея скромнейшие сотки земли. Убийственная полуправда ленинских лозунгов «Земля – крестьянам! Фабрики, заводы – рабочим!», национализация земли, Гражданская война быстро отправили, надеюсь в рай,  моих незнакомых бабуль и дедуль… Даже мама Хая и тетя Дина не помнили своих родителей. Маму с шести и до четырнадцати лет поддерживали и воспитывали ее тети – Голоскер, а в четырнадцать лет мама с образованием в шесть классов уехала в Витебск и пошла работать.

Красавцами моих маму, папу не назовешь, но оба непоседы, были приметными и обаятельными людьми. Ровный прямой нос и серые глаза отца, «картофельно-кругловатый» носик и болотного цвета дальнозоркие глаза многострадальной моей мамочки.

Активный комсомолец Иосиф, усвоив приметы сталинского времени, ежедневно продолжал выполнять завет «вечно живого» В.И. Ленина: «Учиться, учиться и еще раз учиться!» И хотя человек папа был цепкий, трудолюбивый, карьерно-целенаправленный, но предусмотреть все заблаговременно не мог, а то бы не учился так упорно в Институте Красной Профессуры, по окончании которого получил звание младшего лейтенанта. А тут, к несчастью, грянула короткая война с северным соседом Финляндией, отец провоевал на этой войне пару дней, был легко ранен в мякоть руки и после недолгого пребывания в госпитале в самом начале снежного 1940 года вернулся домой. Главной нашей радостью было и возвращение отца, и несколько большущих плиток финского шоколада на дне его фибрового офицерского чемоданчика!

В доме взрослые в основном говорили на белорусско-­русском языке, но, когда надо было что-то скрыть от деток, полюбовно-воспитательно обозвать их недотепами, переходили на идиш. Лично я явился не только «первым блином», но и форменным «комом»: уже в первомайские праздники 1937 года я начал ходить и научился недвусмысленно проситься «а-а-а». Мама вечерами жаловалась на меня папе, гладила по голове и приговаривала: «Наш шлемазл, наш шлемазл…»

По совету отца мама в 1935­х  – 1937 годах училась на курсах швей-­закройщиц, а затем на курсах кулинаров-поваров и получила соответствующие документы об успешном окончании этих курсов.

В начале 1940 года отец был направлен в Западную Белоруссию инструктором Ошмянского райкома партии. Уже в конце 1940 года отца перевели с повышением – заведующим отделом  пропаганды и агитации Плисского райкома партии (нынче Глубокский район Витебской области). Младший лейтенант запаса Лисиц И.Х. стал вторым должностным лицом в райкоме партии в типично белорусско­-польско-еврейском местечке Плисса. До войны в райкоме был по штату лишь один секретарь, но перед войной штат расширился за счет инструкторов:

– Один с сошкой – семеро с ложкой, –  успел «по секрету» шепнуть отец маме на кухне.

Секретарь Плисского райкома партии оказался человеком глубоко порядочным, вопреки жестким требованиям того времени.

Шел 1941 год. В воздухе пахло большой войной…

В Западной Белоруссии перед войной жилья в райцентрах не хватало, и мама, я, брат Ефим жили на частной квартире за 15 км от райцентра в местечке Лужки, куда отец приезжал один раз в неделю.

В начале февраля 1941 года мамочка снова забеременела. Кого и что больше любил папа – детей или их производство,  я не знаю. Они ушли, «не долюбив, не докурив последней папиросы…» Отец не курил, но для друзей, коллег, приятелей всегда носил при себе «Беломорканал» и спички. И если в Ошмянах я в котелочке таскал в райком папе на обед гарниры, мамины котлеты – «пальчики оближешь», то на участке Лужки – Плисса за много километров не набегаешься.

В воскресенье 22 июня 1941 года мне исполнилось 4 года и 10 месяцев. Братишке в июне – ровно 3 годика. Мама уже пять месяцев носила в себе очередное создание, а нам продолжала ворковать сказки: «Леву папа выстрогал, как Буратино, из твердого бревна, а Фиму нашли в капусте…»

Уже утром 22 июня я с друзьями «любовался» заревами пожаров, которые пылали вокруг Лужков, слышал рев самолетов и видел их силуэты. После сытного маминого обеда лошадка привезла папу в военной форме! Я, конечно, обрадовался, прилип к папе, он быстро поел и что-то тихо сказал маме. Она возражала ему:

– Иосиф, куда мы поедем? Я беременная, дети маленькие. Почему и за что нас должны тронуть?..

Затем папа спокойно выдал все «секреты» строго служебных кремлевских писем… Мама продолжала наивно упорствовать… И тогда вечно сдержанный, интеллигентный, умный заведующий отделом пропаганды и агитации Плисского РК ВКП (б) Иосиф Хаимович Лисиц громко разрядился, употребляя фразы на твердом русском языке, в приказном порядке потребовал взять документы, фото и лишь  «крайне необходимые на первое время вещи», сесть всем на телегу, и уже через несколько десятков минут мы отправились в райцентр Плисса к зданию райкома партии, где на полу и заночевали.

23 июня 1941 года всех разбудили с восходом солнца. В Витебск на «ГАЗ»­полуторке отправляли с нарочным мешок с архивами райкома партии и райисполкома, а жен и детей райпартактива «внахлест и штабельками» усадили на эту выдающуюся довоенную автомашину… По дороге самолеты пытались бомбить и расстреливать пассажиров и саму машину. Водитель и посланник райкома на частых остановках рубили и ломали ветки кустов, а пацанята, наподобие меня, подносили эти ветки к полуторке – мы маскировались. К середине дня мы добрались все-таки до Витебска. Выполняя отцовский приказ, мама со мною помчалась на железнодорожный вокзал за эвакуационной информацией.

Младший лейтенант Красной Армии Лисиц И.Х. остался, согласно мобилизационному приказу Генштаба, в распоряжении плисского райвоенкома.

С мамой мы дошли до середины моста через Западную Двину. Вдруг объявили воздушную тревогу (завыла сирена). Милиционер, охранявший мост, срочно приказал бежать в бомбоубежище, а в следующую секунду бомба угодила не в мост, но в центр жилого дома слева от нас. На моих глазах дом рушился, оседал.

Железнодорожный состав из вагонов­«телятников» готовился отправиться в ночь с 23 на 24 июня. Мы с мамой вернулись за братиком Фимкой и папиной сестрой – тетей Диной. А ставший в строй офицер-­политрук Лисиц И.Х. 23 июня, с разрешения начальства, много часов подряд продолжал открытым текстом свою работу: агитировал недавних «западников» призывного возраста встать в строй на защиту Советской Родины, своей земли от нацизма. Особенно «поливал красноречием» Иосиф Хаимович соплеменников. Все это было подтверждено после войны (в августе 1948 г. на совещании руководства Плисского района и летом 1950 года при встрече с молодым награжденным воином).

Но, увы: далеко не все оказались бесстрашны, бескорыстны, добросовестны, честны…

23 июня 1941 года поздним вечером мы вчетвером выехали из Витебска в вагончике­«телятнике» с помощью старого гудящего и шипящего паровоза и толковых, умных спецов-­машинистов, останавливающих состав подальше от зданий станций, которые бомбили. Уже через несколько суток мы выгрузились в городском поселке Ново-Усмань близ Воронежа, то есть запотеть до грязи и пропахнуть до едких слез не успели. В Ново­Усмане мы пробыли несколько недель, а уже в конце июля местные, слаженно действующие власти, отправили приезжих далее на восток страны, и вновь в таких же вагонах­ «телятниках» с постеленной соломой…

Ехали мы более месяца, пропуская встречные воинские эшелоны с техникой, боеприпасами, солдатами. В пути мучили голод, бессонница, отсутствие воды, кипятка, длительные стоянки и невесть откуда высыпавшиеся или свалившиеся незваные «спутники» – вши с гнидами вперемежку.

К концу августа 1941 года нас буквально дотащил паровоз до областного центра Петропавловск Северо­Казахстанской области. Там организованно прожарили одежду, затем расселили эвакуированных. Мы попали в маленькую комнатку, а за фанерной стеной поселили очаровательную мусульманку Раиньку с ребенком. Муж ее где-то на Украине вступил в бой с нацистами. Уже в конце 1941 г. мы списались с отцом через мамину сестру Евгению Гиршевну: отец воевал на фронте.

Мама 28 октября 1941 года родила инвалида. Потрясения эвакуации безжалостно отразились на моем брате.

Мама в ноябре 1941 года пошла работать поваром в учебную летную часть, расположенную в здании, мимо которого мы с братом Фимой ежедневно топали в детсад. Тетя Дина и новорожденный были дома, получая казахские молочные смеси и некоторые американские консервы через местный горвоенкомат.

Век не забыть добрую, обаятельную Минзальду Абзальдиновну – директора нашего детсада, не позволившую ни одного дня голодать детям войны (вплоть до августа 1944 года, а брату Фиме до августа 1946 года!).

В том же здании на втором этаже жили эвакуированные из Ленинграда: врачиха с сыном Аликом-десятиклассником. Их муж и отец в конце 1941 года «пропал без вести» под Москвой, Алик оканчивал школу. Уже в сентябре 1941 года он взялся учить меня чтению – далось это ему легко и быстро. Алик весной 1942 года окончил школу. Его направили в школу артиллеристов, а затем – на фронт под Сталинград, где вскорости он погиб в яростных боях у Волги.

С конца 1941 года до весны 1943 года мы получали письма с фронта. Мама ночами при керосиновой лампе отвечала на все «треугольнички» с фронта, дипломатический смысл которых я после повторного послевоенного прочтения хорошо помню: «Вы слышали по радио, что нацистов отогнали от Подмосковья, что товарищ Сталин на параде еще 7 ноября сказал… Как детки и все вы?», «Вы слышали, товарищ Сталин сказал, что 1942 год будет тяжелым, но переломным…», «Я, как и вся Красная Армия, на фронте… Фронт… Война… Хаинька, детки, сестричка, война – это тяжелый труд, но, как сказал товарищ Сталин: «Враг будет разбит, Победа будет за нами!», «Вы слышали, что под Сталинградом разбита и пленена огромная армия нацистов – ясно, что точно говорил товарищ Сталин о нашей скорой Победе! Обними, поцелуй наших деток. Хорошо, что Левочка уже читает, ему скоро в школу!» Таков лейтмотив всех писем отца с фронта.

В конце апреля 1943 года почтальон отдал нам, увы, не папино, а его командира, подполковника, официальное письмо­-извещение о том, что «зам. командира роты по политчасти Лисиц Иосиф Хаимович, проявив геройство и мужество в бою за свободу и независимость Социалистической Родины, убит 8 марта 1943 г. и похоронен в районе дер. Подолжино Залучского р­на Ленинградской обл.». (Нынче это дер. Подолжино Старорусского р­на Новгородской обл. Я был летом 1970 года на месте смертельного боя).

С лета 1943 г. на троих детей погибшего политрука выплачивали мизерную пенсию (младшему братику-инвалиду с детства платили мизер).

Летом 1943 и 1944 годов в каком-то большом зале г. Петропавловска проходили открытые суды над молодыми людьми (говорили, что это были сынки сосланных в конце 20­х – начале 30­х годов «кулаков»), не желавшими идти на фронт и самовольно калечившими свои конечности. Нас, юрких «зайчат», почти за уши выводили из зала на улицу, и мы вынужденно уходили доигрывать в «пятаки­-пристеночки» или в «гильки-кости», которые нам поставляли с местного мясокомбината добродушные казахи!

В августе 1944 года несколько не молодых автоматчиков охраняли 20­30 пленных немцев, а те что-то ковыряли лопатами на дороге. Подошел я на пару метров, ко мне поворачивается пленный немец и на ломаном языке бормочет: «Брот – брот – хлэп – хлэп…», при этом он достал из кармана блестящую, несколько укороченную, ложку и показывает мне. Я понял, что он хочет поменять эту ложку (серебряную – понял я!) на кусок хлеба: «Хлеб – хлеб? Да?» – поправил я его. Он уточнил: «Я­я,  хлеп – хлеп!» – при этом жестом показывал, что за вот такой кусок хлеба отдаст эту серебряную ложку. Я уверил его: «Десять минут, и принесу кусище хлеба…!». – «Гут – гут – карашо», – бормотнул высокий пленный, а я помчался домой, достал из деревянного столика семейный кирпичик вкусного ржаного хлеба, разрезал пополам, завернул половинку в чистую мамину тряпочку и стремглав помчался на место встречи с пленным. Нашел глазами длинного безпогонника, задыхающимся тенорком напоминаю про ложку. Мы произвели обмен и … тут охранник как рявкнет на меня: «А ну, брысь отсюда. Ты у мамы спросил?!» Я, осчастливленный, бежал домой быстрее лани с серебряной ложкой в руке.

Мама приходила домой уже не так поздно, как из столовой военной части. Начались домашние разборки о пропаже полкирпича хлеба. Пришлось достать «ценную» ложку – оказалось, что мама видела такие ложки у летчиков-­преподавателей, пришедших с фронта с трофеями. Я получил этой ложкой с профессиональной воспитательской оттяжкой в лоб, поносил пяток дней «фонарь­-гузак» на дурре-­голове. Мама сама же мучилась примочками на моей, зато необыкновенная ложка из невиданной тогда нержавеющей стали долгие годы мне если не строить, но жить помогала. (Раритетная ложка нынче у сына в израильском городе Ашдоде!)

За третий класс средней школы я получил первую похвальную грамоту с портретами Ленина и Сталина.

Летом 1946 года на уровне сплетен, слухов, вранья, домыслов в Петропавловске загуляли подлые басенки: «Лёвин папочка еще не приехал из Ташкента…», «Лёве легче сказать 100 раз пшёнка – пшенка, чем 1 раз кукуруза…» и т. п.

На следующий год подлые басенки повторялись, а в 1948 году – болтовня иногда переходила в рукоприкладство. Разносчик гнусных подлостей был на 3­4 года старше меня, к тому же явно не голодный и не стоявший по ночам в очередях, меняясь с мамой, за куском хлеба. В конце концов, несмотря на отличное обучение и воспитание в школе, я не выдержал и огрел мерзавца кирпичом по башке. Разгорелся страшный скандал: 15­летний мерзавчик оказался сынком некоего начальника, «грудью защитившего страну не в Ташкенте, а в Петропавловске Казахской ССР». Маму хотели изолировать за «воспитание» сына Льва, но потребовалось письменно согласовать из г. Алма­Ата,  куда девать троих детей в возрасте до 12 лет.  Добродушный казах-участковый, великолепно к нам относившийся, шепотом все рассказал маме, подарил недостающую сумму денег на железнодорожные билеты до Москвы на пять человек и приказал немедленно уехать в Белоруссию…

20 апреля мы были в московской комнатушке у маминой сестры тети Жени. Она дала нам деньжат для проезда до райцентра Плисса, откуда папа ушел на фронт. Пересадка оказалась в Смоленске: переходной мост над железнодорожными путями стоял дыбом раскореженный, еще не убранный в металлолом… Ближайшей станцией близ довоенного райцентра Плисса оказалось Подсвилье, куда мы прибыли 30 апреля 1948 года. Заночевали у железнодорожника, с 2­3 рублями в мамином довоенном ридикюле с некоторыми документами.

После войны партийно-­советская власть перенесла райцентр из глуховатого местечка Плисса в бывший военный городок у железной дороги – Подсвилье (с 1961 года в составе Глубокского района Витебской области).

Утром семья железнодорожника нас накормила и молоком напоила. Мы впятером почти без груза поплелись за два километра в райцентр. Мама по-­деловому обошла райисполком, райком партии, и, о счастье, для семьи погибшего офицера, политрука, пехотинца, явно бывшие фронтовики выдали маме приличную безвозвратную денежную помощь.

Мне и брату сказали явиться в школу, а поселились уже после обеда мы за три километра у одинокой добродушной бабульки в деревне Медведево. Через несколько дней мама легко трудоустроилась помощником повара в районной столовой.

Городской поселок Подсвилье расположен в великолепном месте: огромное озеро, рядом чудный лес, богатства которого уже в первый год оказались в мамином погребе!

За четыре года после освобождения здесь не было построено ни одного многоквартирного жилого дома. Гораздо позже, в 50­е годы, такой дом появился по ул. Вокзальной – аж шестиквартирный!

Мы ночевали на земляном полу: дом не был достроен. Какой-либо закуток с плитой нам не собирались предоставлять в ближайшие 3­5 лет. Зато сам «хозяин района» с женой и двумя симпатичными сыновьями занимал отдельный приличный дом...

В Подсвилье работал пару раз в неделю рынок, а с августа до нового года – каждое воскресенье близ железной дороги собирались шикарные по тем временам продуктовые ярмарки с копеечными ценами на груши, сливы, тыкву, лук, чеснок, огурцы, помидоры, картошку, свеклу, морковь, капусту и т.п. Мы ожили в каком-то плане. Более того, один раз в месяц позволяли с маминой получки купить 100 граммов икры.

С 1 сентября 1948 года мы с братом Фимой пошли учиться. Какие чудесные педагоги оказались у меня: директор школы Васькович – химик, был ранен на фронте в руку... Классный руководитель – обаятельная Мария Яковлевна Завадская – преподавала белорусский язык и литературу. Она говорила:

– Лева Лисиц, ты всего за три летних месяца вник в суть белорусского языка, и я авансом, но твердо поставлю тебе «4» (при 5­балльной системе)… Она приводила меня в пример: «Вот Лева Лисиц учит белорусский первый год, и он – не белорус, но явно любит свою Родину…» Летом 1949­х – 50­х годов учительница водила наш класс по ближайшим лесам, учила ориентироваться!

Математик Гаврукович. На доске мелом напишет доказательства некоей формулы и обязательно добавит: «Любите и жалуйте неоспоримую точность и этой необходимой на практике формулы!…» 

Импозантная преподавательница русского языка мадам Прохорова: «Слово «участвовать» происходит не от слова «чавкать», а от слова «участие» и, стало быть, не требует употребления лишнего «в»!» Класс хихикал беззлобно…

Ленинградец Кольцов преподавал Конституцию СССР: «Меньшинство подчиняется большинству, не случайно ведущая и направляющая партия СССР называется ВКП(б) – Всесоюзная Коммунистическая партия большевиков, то есть большинства; но в то же время в стране действует «демократический централизм»: подчинение нижестоящей организации вышестоящей». Обязательно говорил про Ленина, Сталина, Маяковского: «Маяковский был и остается лучшим,  талантливейшим поэтом нашей Советской эпохи (Сталин)».

Отдельно следует отметить Заслуженную учительницу Белоруссии Валерию Владимировну Шкарубскую, преподававшую ботанику и зоологию: степенную, очаровательную даму, родившуюся в конце XIX века и успевшую получить образование по­-настоящему солидно, не галопом, не впопыхах, без понуканий, демократично, достойно, доброжелательно.

Учителем немецкого языка был настоящий немец, объяснявший и подававший каждый звук, слово, выражение столь доступно, талантливо, что не усвоить азы его родного языка было невозможно: подходил к каждой парте и каждому ученику четко показывал правильное произношение каждого звука.

Нам достался деревянный сарайчик. Сосед дядя Коля аккуратно починил двери, сделал «загончик» к сарайчику, и уже в сентябре мама завела первый десяток кур. За сараями – общая уборная почти на 40 человек, была установлена и очередь по уборке этого заведения. В одном метре от крылечка простирались наши 20­25 соток земли.

Следует вспомнить и щедрую заведующую местной библиотекой Ревич, которая по довоенному учебнику «Логопедия» помогла за лето 1948 года исправить мой недостаток: успевшие начаться дразнилки «ложка-вожка» осенью не возобновились!

Соседу – хозяину района Н. Решову – регулярно каждую осень по несколько раз какие-то дядьки на подводах­-телегах в закрытых фанерных ящиках привозили нечто загадочное для моего заурядного ума. Я расспрашивал у мамы. Она тихим голосом разъясняла: «Это овощи, фрукты». И приказывала помалкивать.

Для местных ребятишек в Подсвилье, в том числе и для переростков войны, я оказался не чужаком. Мы играли в войну в заросшем кустами овраге, купались в чистом огромном озере, ловили рыбу, гоняли мяч, зимой катались на широких самодельных досках­-лыжах… Смелым я не был, но рисковым, отчаянным – безусловно.

С 1949 года нашу семью содержала-кормила скромненькая пенсия за погибшего политрука, мизерная получка мамина на работе (не заработок, а получка…) и более всего – вечерние и воскресные труды наши на огороде близ дома и еще на 30 сотках за 800­900 м от дома. У мамы местный ресторан за наличный расчет с удовольствием выкупал излишки всяких разностей: от тыквы и картошки до помидор, лука, чеснока. В засушливые недели приходилось носить воду для полива овощей из колонки за 100­150 метров.

Любопытное «доказательство» существования Бога я получил в 1950 году. «Хозяин» района  Н. Решов решил превратить костел в зернохранилище. К началу сентября  здание костела было загружено сотней­-другой тонн зерна! Как вдруг грянул гром, засверкали молнии, подул ветер, дождь с градом обрушились на райцентр Подсвилье. Часть крыши костела ураганом снесло, большую часть зерна затопило. Вряд ли кто-либо из начальства района пострадал, но многие вспомнили о Боге!

Я легко поступил при большом конкурсе в 1951 году в Московский политехникум связи, где директором в те годы был добрейший, талантливый, дипломатичный Валериан Басилашвили (отец знаменитого актера Олега  Басилашвили).

Наш директор весной 1952 года спас большую группу комсомольцев и комсомолок! После 24.00 мы включили в радиосеть г. Пушкина свою трансляцию разгульной вечеринки. Уже в 01.00 в общежитие принеслись участковый и радиотехники, а через два дня «дело» рассматривалось в Калининском райкоме комсомола г. Москвы. Нам ставили в вину «самотрансляцию и песни  А. Вертинского». Нас спасли директор В. Басилашвили (его предварительный инструктаж каждого в отдельности: «Меньше говорить, на что нажимать…»; его архикраткое выступление на бюро райкома: «Активные, лучшие, способные, трудолюбивые студенты и студентки в своих группах…»; исполнение песни живьем, но перед микрофоном: «Артиллеристы, Сталин дал приказ! Артиллеристы, зовет Отчизна нас!…»

Мы отделались выговором с занесением в учетные карточки, у меня выговор был снят лишь во время срочной службы в армии, а в сентябре 1952 года я был избран комсоргом группы, видимо, для окончательного исправления своего «некомсомольского» поведения на упомянутой не совсем трезвой вечеринке в общежитии.

13 января 1953 года я, как и все коллеги по учебе, в 06.05 сел в вагон электрички «Загорск – Пушкино – Москва». Сходу обратил внимание на необычно утроенное количество читающих газеты. Передвинулся поудобнее и, пользуясь врожденной дальнозоркостью, прочитал официальное сообщение об аресте врачей. Разумеется, я не мог подумать, что это коснется мамы и всей ее обезглавленной войною семьи до меня включительно. Я не мог предугадать, что через каких-либо полста дней «тризна больших похорон» затмит аресты врачей от Бога… 

За эти пару месяцев маму подло уволили с работы, а меня, 16­летнего, после зимней сессии, на неожиданном комсомольском собрании, как не выполнившего типового плана, сняли с  должности комсорга группы.

Уже 6 марта 1953 года милейший грузин, директор техникума В. Басилашвили морально поддержал меня на заседании редколлегии стенгазеты (я оставался в списке членов редколлегии стенгазеты в качестве корректора – мы были избраны в сентябре 1952 года).

– Почему я не вижу Лисица Льва? Его сняли с должности комсорга. Из редколлегии его никто не исключал. Кто в такой горестной ситуации (умер И.В. Сталин) лучше, чем он, откорректирует подаваемые в газету материалы? Срочно позовите Лисица Льва.

Назавтра газета в черно-красном обрамлении с портретом «вдохновителя и организатора всех наших»…  висела в коридоре техникума.

 


Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/library/09/0910.htm on line 1077

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/library/09/0910.htm on line 1077
HLPgroup.org
© 2005-2011 Журнал "МИШПОХА"  

Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/library/09/0910.php on line 64

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/library/09/0910.php on line 64

Warning: include(/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php): failed to open stream: No such file or directory in /h/mishpohaorg/htdocs/library/09/0910.php on line 65

Warning: include(): Failed opening '/h/mishpohaorg/htdocs.mishpoha.org/bottom_links.php' for inclusion (include_path='.:/usr/share/php') in /h/mishpohaorg/htdocs/library/09/0910.php on line 65