Место его уже не узнает его... ШУЛЬМАН А.Л. Сто лет спустя


Семья Гинзбургов, США, 20-е годы XX в.

Мэрл и Барри Гинзбург  у здания старой лепельской синагоги. Фото 2006 г.

Хозяйка "Теплого дома" Елизавета Дехтярь.

Наташа Малец, Барри и Мэрл Гинзбурги, Стюард Сефер (слева направо) на лепельском еврейском кладбище. Фото 2006 г.

Памятник расстрелянным в годы Холокоста евреям Лепеля в д.Черноручье.

Участник Великой Отечественной войны подполковник в отставке Исаак Прицкер. Фото 2006 г.

Моисей Аксенцев. Фото 1960-х г.

Софья Аксенцева - жена Моисея Аксенцева. Фото 2006 г.

Евреи Лепеля. Фото 2005 г.

На старом участке лепельского еврейского кладбища. Фото 2006 г.

Барри и Мэрл Гинзбурги, Стюард Сефер (слева направо) крепят табличку на стене Витебского благотворительного центра "Хасдей-Давид". На ней написано, что здание реконструировано на деньги семьи Гинзбургов в память об их предках, живших на этой земле.

Лойт Вестерман в д.Городец.

На ульском еврейском кладбище.

В д.Слободе, в центре довоенного еврейского колхоза.
Шульман А.Л. СТО ЛЕТ СПУСТЯ.

В Лепель я приехал 9 мая. В городе чувствовалось праздничное настроение. Маршировали военные, играл духовой оркестр, возлагали венки к памятникам погибшим воинам Советской Армии и партизанам, на центральной улице были развешены алые знамена и кумачовые транспаранты. Празднично одетый народ собирался к парку на гуляние.

День Победы для всех: тех, кто воевал, их детей и внуков – главный праздник.

Жители Лепеля почувствовали на себе войну с первых ее часов. Почти двадцать лет это был приграничный город. За пару часов можно было пешком дойти до польской границы. В Лепель пускали только по спецпропускам. И понятное дело, здесь было большое скопление военных. В сентябре 1939 года советскую границу перенесли далеко на запад, но военных в городе оставалось немало.

22 июня 1941 года был жаркий безветренный день. Многие отправились на озеро порыбачить, позагорать. Сообщение о войне, хотя военные частенько всерьез говорили о ней, прозвучало как гром среди ясного неба.

В 12 часов по радио выступил Нарком иностранных дел СССР В. Молотов. Люди собирались у репродукторов и вслушивались в каждое слово. В 17 часов на главной площади Лепеля состоялся митинг. Все верили, что врага быстро разобьют, а война будет вестись на его территории.

Буквально назавтра над Лепелем появились немецкие самолеты и потянулись колонны беженцев. Те, кто был дальновиднее и прозорливее, собирали самые необходимые вещи и уходили на восток. Но таких было не много.

3 июля фашистские войска вошли в город. Горланили песни, купались в озере. 4 июля в сводках Совинформбюро сообщалось, что Красная Армия еще ведет тяжелые бои на подступах к Лепелю.

В этот день в Лепель должны были приехать гости из Соединенных Штатов супруги Мэрл и Барри Гинзбурги. Их приезд совпал с праздником Победы, и это очень символично. Не будь Победы над фашизмом, не было бы и этой встречи, не было бы и тех немногих, но все же оставшихся в Лепеле евреев.

Интерес Гинзбургов к Беларуси не случаен. В Лепеле жила бабушка Барри. В Улле – дедушка. Их дом стоял на берегу Западной Двины. Родственники жили в деревне Городец – арендовали водяную мельницу на реке Ушача, в местечке Кубличи.

Гинзбурги – родители отца – жили в Могилевской области, в Шклове.

Как познакомился дедушка Барри Гинзбурга с его бабушкой? Кто сегодня ответит на этот вопрос, вызывающий улыбку даже у историков? Было это, судя по всему, в самом начале XX века. В Лепеле четыре раза в году проходили большие ярмарки. На них собирались покупатели и продавцы из окрестных городов, местечек и деревень. На ярмарках было шумно, красиво, весело, многолюдно. Возможно, именно на ярмарке встретились лепельские и ульские родители и договорились о помолвке своих детей. А может, воспользовались услугами еврейского свата – шатхана, который знал всех невест и женихов окрест. Такого же, с хитринкой в глазах, как на известном портрете Юделя Пэна “Сват. Менахем Мендл”.

В 1905 году молодая семья, в которой уже росла дочь, эмигрирует в США. В этот год в России было очень неспокойно. По стране прокатились две волны еврейских погромов. Первая – в начале года – как ответ на поражение в войне с Японией и революционный подъем, вторая – в октябре, после провозглашения царем манифеста о даровании свобод. Евреев пытались сделать в ответе за все.

К поражению русской армии в войне с японцами они не имели абсолютно никакого отношения. Но властям надо было найти виноватого, чтобы отвести удар от себя. И тогда, как обычно было в истории, вспомнили про евреев.

В революционном движении в России участвовало много евреев, ставших под знамена, на которых были написаны слова: “Равенство, братство”. Эти люди были проникнуты идеями интернационализма. И меньше всего ратовали о личном благополучии или благах для своего народа. Погромы задели и большие города, и малые местечки. Власти не только не пресекали громил, но и наоборот – потворствовали им. Те, у кого были силы и возможности уехать, паковали вещи.

В Америке новые эмигранты из Белоруссии открыли маленький магазинчик, который торговал красками. С этого начался семейный бизнес.

Сейчас у Мэрл и Барри Гинзбургов 30 детей, внуков и правнуков. В год столетия отъезда их предков из Белоруссии они задумали показать эту страну своим наследникам. Но первыми решили приехать сами. Вместе с ними в поездке участвовал директор “Джойнта” по Беларуси и Молдове Стюард Сефер.

Встреча должна была состояться в “Теплом доме” у Елизаветы Дехтярь и обещала быть интересной. Лепельские евреи хотели посмотреть на своих земляков, которые в далекой Америке выбились в люди. Гинзбурги успешно занимаются бизнесом и щедро жертвуют на нужды евреев Беларуси.

Мэрл и Барри хотели увидеть, услышать и понять: какие они – евреи Беларуси. Неужели сохранились?! Прошли через погромы, революции, страшную войну, сталинские лагеря. Не спрятались под чужими фамилиями, не отреклись от предков.

Они сидели за одним столом и смотрели друг на друга. В этих взглядах были и вопросы, и ответы.

Пропагандисты и идеологи разных мастей – кто из-за страха, а кто за деньги – наговорили друг о друге столько нелепостей, что увидеть у собеседника нормальные глаза кажется чудом.

Общий язык, в прямом смысле этого слова, они так и не нашли. Евреи Лепеля помнят, а пожилые люди между собой говорят на идише. Но Гинзбургам привычней английский. Идиш знали их родители. Пришлось общаться через переводчика.

Я приехал в Лепель заранее. Так сложились наши маршруты. Я добирался из Витебска, а машины с гостями ехали из Минска, заезжали в Хатынь, останавливались, чтобы полюбоваться красотами природы. У меня было время побродить по городу, поговорить с людьми.

У Лепеля богатая, более чем четырехвековая история. В 2005 году исполнилось 200 лет, с тех пор как Указом императора Александра I Лепелю был дан статус города. И еврейских страниц в этой истории немало. Причем страниц ярких, интересных.

История о том, как учили еврейских детей

Уже на следующий год после того, как Лепель стал городом, в 1806 году, Указом губернаторского правления от 10 августа был решен вопрос о еврейском училище.

Власти не желали мириться с тем, что еврейские дети учатся в хедерах и иешивах по “своим правилам”. Раз живут в Российской империи, должны учиться как все. (Хотя в России в те годы учились далеко не все, цели и задачи властей были понятны). Лепельский городничий получил предписание объявить евреям, “чтобы они по неимению в городе Лепеле народного училища, отдавали своих детей в ближайшие от Лепеля народные училища – в Полоцке или в Витебске, буде же сего не пожелают то, по силе Положения о евреях (пункт 6) приняли меры к построению школы в Лепеле”.

Собрались лепельские евреи в синагоге и стали думать. Конечно, и хедеры, и иешивы продолжат работу. Но тем, кто видел будущее детей в коммерции или науке, или просто за пределами их местечка, нужно было получить официальное образование. Оставлять детей без будущего – не по-еврейски. А отправлять малолетних на учебу в Полоцк или Витебск – жалко детей, да и страшно за них. Не у всех были родственники в этих городах.

Десять дней думали, а 20 августа лепельские евреи дали подписку, что построят в Лепеле еврейскую школу или народное училище.

Начальное мужское еврейское училище (с ремесленным классом) и народное женское еврейское училище работали в Лепеле вплоть до революции 1917 года.

Самые старые захоронения (из тех, что я нашел) на Лепельском еврейском кладбище относятся к началу XIX века. Скорее всего, были и более старые, но мацейвы (надгробные памятники) за это время настолько ушли в землю, что увидеть их трудно, не то, что прочитать надписи на них.

Кладбище находится на самом берегу Лепельского озера. В этом живописном месте еврейская община купила землю. На некоторых памятниках, сделанных из местного камня, сохранился еврейский народный орнамент (в Лепеле были искусные каменотесы). По надписям на мацейвах можно воссоздать историю еврейской общины.

На этом кладбище нашли свой вечный приют лепельские предки Гинзбургов.

Когда весной поднимается большая вода, она заливает часть кладбища, и перед глазами встает фантастическая картина – вырастающие из воды надгробные камни. Особенно поражает мацейва, на которой изображен перевернутый кувшин с выливающейся из него водой. Мне показалось, что из этого кувшина вылилось целое озеро – озеро слез. Впрочем, это фантазии.

Кладбище действующее. Захоронения производятся и сейчас. Новый участок кладбища досмотрен, могилы ухожены. Старые захоронения существуют сами по себе, за ними никто не следит, но и бульдозерами их не сносят, не расчищают на этих местах площадки под детский сад или стадион. В теплые дни старые захоронения посещают любители выпить. Мацейвы для них служат столиками, на которых размещаются выпивка и закуска.

Среди тысяч жителей Лепеля, похороненных здесь, Борух Рабиндер и Абель Абезгауз.

О том, как отстраивали
Лепель после пожара

Пожары не жалели Лепель. Застроенный в основном деревянными домами, он не раз подвергался нашествию стихии. То загорались дома во время грозы, то кто-то по неосторожности опрокидывал керосиновую лампу, а случались и поджоги. Ветер быстро разносил огонь по местечку. Но один из самых страшных пожаров приключился в 1837 году. Выгорел почти весь город. Его надо было срочно отстраивать и, естественно, за дело взялись люди деловые и предприимчивые. Вскоре комиссия помощи погорельцам приняла через городничего и городского голову 12 построенных кирпичных лавок. Семь из них были сделаны подрядчиком Борухом Рабиндером, а еще пять – Абелем Абезгаузом.

В конце улицы Володарского сохранилось здание, в котором когда-то находилась синагога. Выполнено оно было по всем канонам деревянных синагог: двухэтажное (чтобы женщины молились на балконе), с высокой покатой крышей. Это здание, сохранившееся в годы войны, после нее не раз перестраивалось. Сначала здесь был молокозавод. Наверное, решили, что он будет выпускать святое молоко, которое благодаря намоленному месту не прокиснет.

И хотя после войны в Лепеле был миньян, то есть необходимое количество евреев (десять человек), чтобы проводить службы, и верующие избрали своим раввином Хаима Мовшевича Славина, а от их имени по всем инстанциям ходил Анхир Кастринич, иудейскую общину официально так и не зарегистрировали и, естественно, здание синагоги им никто не передал.

После того, как для молокозавода нашли более подходящее здание, двухэтажный деревянный дом стал жилым.

Мы пришли к нему вместе с Гинзбургами и Стюардом Сефером.

На веранде сушилось белье, из окна на втором этаже доносилась джазовая музыка, у дверей на солнце спал рыжий кот. Здания старой синагоги коснулась цивилизация, о чем свидетельствовала антенна-тарелка, прикрепленная над окнами, выходящими во двор.

Рядом, буквально в тридцати метрах, находится действующая православная церковь святой Параскевы Пятницы.

Когда-то действовал закон, по которому в Российской империи нельзя было строить синагоги ближе, чем за 100 метров от христианских храмов и синагоги не должны были быть выше… Но церковь открыли сравнительно недавно, а синагога не действует уже давно. И закон сегодня знают только историки. Все смешалось на улице, носящей имя революционера Володарского.

Во времена, когда здесь жили предки Барри Гинзбурга, Лепель был наполовину еврейским городом. Чтобы мои слова не показались пустыми, приведу статистику за 1887 год, которая утверждает, что в Лепеле проживали 3379 евреев, это составляло 53,8 процента от всего населения. Из них мужчин 1566 человек и женщин – 1813. Еврейский язык, согласно тем же данным, родным считали 1566 мужчин и 1813 женщин. То есть все до единого еврея своим родным языком считали идиш. А какой же им еще было считать? Для них этот вопрос звучал просто странно и удивительно. С родителями говорили на идише, с детьми – на идише, с соседями – на идише. Других языков просто не знали или говорили на них с большим акцентом.

Почти все старые дома Лепеля в той или иной степени имеют отношение к евреям. Убежден, немногие знают, что когда-то в нынешнем Доме ремесел и детской школе искусств была больница доктора Гельфанда. Еще перед Первой мировой войной врач, занимавшийся до этого судебно-медицинской практикой, Арон Фраймович Гельфанд построил на Дворянской улице большой деревянный дом и приспособил его для лечения больных, оборудовал даже стационарное отделение на несколько коек. Для лечения Арон Фраймович широко использовал лекарственные травы, различные минералы. Несколько поколений лепельчан помнило его самоотверженную бескорыстную работу в течение почти двух десятилетий. Сейчас все быльем поросло. Правда, недавно, благодаря местному краеведу О. Янушу, об Ароне Фраймовиче вспомнили на страницах районной газеты “Лепельский край”.

Решила ли революция “еврейский вопрос”?

7 марта 1917 года губернская комиссия из Лепеля телеграфировала: “Войска и население города Лепеля и уезда, присоединившись единодушно к вновь установленному порядку и правительству, шлют армии и правительству привет”.

Среди подписавших телеграмму Временному правительству был и начальник городской милиции Лепеля Александр Иофе.

В конце октября 1917 года, когда власть в Петербурге взяли большевики, в Лепельский военно-революционный комитет вошли Гейне, Добровольский, Наумов и Фрайман.

Евреев было немало среди тех, кто делал революцию в России (и в других странах), кто ее приветствовал. Евреи считали, что революция решит их “национальный” вопрос. Действительно, была отменена черта оседлости, устранены (официально) процентные нормы для поступающих в университеты и академии. Евреи вошли в правительство, стали генералами и директорами. Только этим самым еврейский вопрос не был решен ни в Лепеле, ни по всей стране. Он был лишь приглушен на какое-то время, чтобы потом снова расцвести буйным цветом. Еврейский вопрос возникает всегда, когда надо найти ответы на другие трудноразрешимые вопросы.

Витебский благотворительный фонд “Хасдей Давид” помогает 32 жителям Лепеля, в большинстве своем, преклонного возраста. Они прожили трудную жизнь (а у кого она была легкой). Эти люди заслуживают внимания, доброты, участия, помощи.

В Лепеле по делам благотворительной организации я бывал несколько раз. Приезжал с координатором программ Романом Фурманом, когда он объезжал подопечных.

Саре Абрамовне Арониной в этом году исполнилось 90 лет. Живет она одна. Сын – отставной военный – минчанин. Сара Абрамовна — из первых пионерок и комсомолок Лепеля. У нее до сих пор хранятся фотографии курсов пионервожатых, которые были в 1927 году.

– В школах тогда учились далеко не все дети. Были организованы школы – ликбезы. Мы выявляли неграмотных и малообразованных всех возрастов. Кто не мог ходить в ликбез, с теми занимались на дому.

Шестьдесят семь лет Сара Абрамовна в коммунистической партии. По всей видимости, в молодости была решительной девушкой. И хоть теперь она с трудом передвигается по квартире, опираясь на палочку, в характере все равно чувствуется твердость.

С 1940 года на партийной работе, заведовала сектором райкома и в Лепельском районе, и в эвакуации в Пензенской области. А в 1948 году, когда на страну накатились сталинские антисемитские дела, Сару Абрамовну перевели в отдел социального обеспечения райисполкома.

…Эти люди из ее поколения. Многих из них Сара Абрамовна хорошо знала лично.

Борис Фидельман (1870 — 1941) и его сын – Рафаил (1904 — 1984). Фотолетописцы Лепельского края. Семья Фидельманов в конце XIX – начале XX веков сделала сотни фотоснимков города, каналов, шлюзов, мостов Березинской водной системы, людей Лепеля. Эти фотографии вошли в каталоги, сохранились в архивах.

Репрессии конца 30-х годов коснулись всей страны, и еврейской подоплеки в то время не было. Она появится позже, в конце 40 – начале 50-х годов.

Передо мной список репрессированных евреев Лепеля. Не такой уж длинный, если не учитывать, что каждая жизнь – это целая Вселенная.

Израиль Айзикович Левитан – директор завода. Сталин менял руководящие кадры по-сталински. Путем смертных приговоров.

Но вот чем помешал режиму Лейба Самуилович Левин, я понять никак не могу. Когда его репрессировали, ему было 82 года. Уж не знаю, понимал ли он, что происходит... И тем не менее – расстрел.

Для лепельских нквдэшников были созданы все удобства – далеко возить заключенных не надо было. Приговоры приводились в исполнение во дворе местной тюрьмы.

Сорокалетнего кладовщика промкомбината Самуила Табиашевича Розенберга арестовали 23 июня 1941 года. Уже шла Великая Отечественная война, немцы рвались в глубь страны, а “органы” по-прежнему выполняли план по арестам.

Пора вернуться в “Теплый дом” к Елизавете Мееровне Дехтярь. И познакомить вас с хозяйкой. Тем более, что гости уже за столом…

Елизавета Мееровна родилась в деревне Краснолуки Чашникского района. Ее отец Меер Симонович Фарбман был сапожником. По ленинскому призыву, то есть после смерти вождя революции, вступил в партию и вскоре стал выдвиженцем. (Так называли людей, не имевших достаточного образования, но доказавших свою преданность новой власти. Их стали выдвигать на руководящие должности). Меера Симоновича назначили директором местного молокозавода.

В семье Фарбмана было 11 детей. Это сейчас кажется – какая многодетная семья... А тогда особого удивления такое количество детей ни у кого не вызывало.

Мама – Еха Михелевна из деревни Шашки. В довоенные годы немало евреев жило в деревнях. В Лепельском районе – в Горках, Домжерицах, Городце, других населенных пунктах.

Когда началась война, из Краснолук уехало на восток две еврейских семьи: Фарбманов и Шуба – председателя сельского совета. Во-первых, у них был, хоть и гужевой, но транспорт. Другие односельчане не хотели, да и не могли уйти от немцев. Говорили: “Что они нам сделают?”.

После войны Елизавета Мееровна вернулась в родные места, работала продавцом, бухгалтером. Вышла замуж за Семена Моисеевича Дехтяря, переехала к нему в Лепель.

У Семена Моисеевича, или все-таки по рождению Шолома Мовшевича, были золотые руки. Он из семьи мастеровых людей, зарабатывавших на хлеб своими руками. Его отец – Мовша Шоломович был маляр. И эта профессия по наследству перешла к сыну. Но до этого была война, которую он прошел не прячась за чужими спинами. Награжден орденами, медалями. В конце сороковых пришел в ремонтно-строительное управление и отработал там почти 40 лет до самой пенсии. Маляр высшего разряда, удостоен звания “Заслуженный строитель БССР”.

У Семена Моисеевича и Елизаветы Мееровны трое детей. Старший сын посвятил себя службе в армии, другой – живет в Израиле. Дочь – Клавдия Семеновна – минчанка, преподает в профтехучилище, “Отличник народного образования Республики Беларусь”. В этот день она была в Лепеле – каждые выходные навещает маму, часто приезжает с внуком.

Когда я ехал на автобусе в Лепель, разговорился с соседом. Рассказал о своей поездке, о “Теплом доме”.

Он не скрывал восхищения от того, что кто-то заботится о пожилых и неустроенных людях, приходит им на помощь. Но в то же время был удивлен:

– У вас же нет неустроенных стариков. Я ни разу не видел евреев, которые собирают бутылки или копаются в пищевых отходах.

У меня нет статистических данных, сколько людей, какой национальности живут ниже прожиточного минимума. Думаю, такой статистики вообще нет. Безусловно, стремиться помочь нужно всем. Но если невозможно облагодетельствовать все человечество, протяни руку помощи хотя бы своим родным, близким, друзьям, соседям.

Лена Исааковна Любина пришла в дом к Елизавете Мееровне раньше других. Помогала ей по хозяйству. Она по характеру отзывчивый человек.

Маленькой девочкой в годы войны смогла с родителями уйти на восток. Оказалась в Самарканде. Папа Исаак Вульфович делал глиняную посуду. В семье было трое детей. Мама и дети продавали посуду. На Лепельщине были хорошие мастера-керамисты. Исаак Вульфович из них. Д. И. Давгялло еще в 1905 году в очерке “Лепель, уездный город Витебской губернии” писал: “Горшки и глиняную посуду выделывают в Лепеле, Бешенковичах и Чашниках. Замечательно, что посуду продают не за деньги, а за зерно – сколько войдет в посудину”.

В Средней Азии Либины часто продавали посуду не за деньги, а за хлеб, или, вернее, лепешки. В 1946 году семья вернулась в Лепель. Все разрушено. Ни кола, ни двора. Надо строиться. А где взять деньги? Было не до учебы. И Лена с двумя классами образования пошла чернорабочей в районную заготовительную контору. Грузила и разгружала вагоны на ветру да на холоде. Муж Иван Коробань был подводником и рано умер: в 59 лет. На здоровье сказалась воинская служба. Иван Коробань хотел, чтобы похоронили его на еврейском кладбище.

Сейчас Лена Исааковна на пенсии. Она не из тех, кто будет ходить с протянутой рукой или плакаться на жизнь. Но все же очень хотелось бы, чтобы пенсионные годы были более обеспеченными и спокойными, чтобы была уверенность в завтрашнем дне.

И Лена Исааковна, и ее сестра Раиса Юхновец, всю жизнь проработавшая в Лепеле продавцом, богатств не нажили, запасов на черный день не сделали и сегодня благодарны “Хасдей Давид” за помощь: лекарства, продовольственные пайки, дрова.

Естественно, что в День Победы за столом в первую очередь поздравили с праздником седовласого еще крепкого мужчину в офицерском кителе с погонами подполковника и полной грудью орденов и медалей. Когда ему дали слово, он сказал, обращаясь к Гинзбургам:

– С американцами я впервые встретился более 60 лет назад. Это было на Эльбе.

Исаак Эммануилович Прицкер из семьи военного. Его отец Эммануил Абрамович до войны служил в Киевском военном округе, был командиром и разделил участь, которую И. Сталин приготовил для многих командиров Красной Армии.

Исаак оказался в спецшколе, Суворовском училище. С первых дней войны 17-летний юноша на фронте. Потом учился в Рязанском артиллерийском училище и снова на фронт. Освобождал Могилев, Минск, войну закончил в Берлине.

И после 1945 года еще 18 лет Исаак Прицкер отдал армии – командовал артиллерийским дивизионом.

А потом жизнь сделала, на первый взгляд, странный зигзаг. Офицер, городской человек Исаак Эммануилович стал председателем колхоза “Заря” Чашникского района.

Правда, до этого дали полгода стажировки в крепком хозяйстве. Прицкер принял отстающий колхоз и сделал его миллионером. Почти, как в фильме “Председатель”, где главную роль исполнял Михаил Ульянов. Правда, прообразом киношного председателя был Кирилл Орловский. Но хозяйства Прицкера и Орловского на первом этапе не многим отличались друг от друга.

Потом Исаак Эммануилович работал в Чашникском райисполкоме государственным инспектором по качеству сельскохозяйственных продуктов.

– Почему перебрался в Лепель? – повторил он мой вопрос. – Жена из Лепеля, и городок красивый, спокойный, понравился мне.

У Прицкера и сын, и два внука военные – подполковники. Офицерская семья.

После “Теплого дома” мы поехали к деревне Черноручье. Здесь, неподалеку от шоссе в лесу, стоит памятник.

В Черноручье я ехал во второй раз. Полгода назад был на этом месте с Серафимой Лынько и ее мужем. Серафима – мастер в комбинате надомного труда. Ее девичья фамилия Аксенцева.

Во время первой встречи я сказал Серафиме Моисеевне, что в одной из газет прочитал: “17 сентября 1941 года в местечке Камень Витебской области узники гетто оказали сопротивление фашистам и полицаям. Руководил выступлением – Моисей Аксенцев”.

– Моисей Аксенцев – это мой отец, – сказала Серафима. – Но я об этом ничего не слышала.

Моисей Яковлевич не рассказывал о своем прошлом. Время было такое, когда о гетто лишний раз лучше было не вспоминать. И он не вспоминал, чтобы не осложнять жизнь дочери.

Аксенцев родился в местечке Камень, теперь это Лепельский район, в 1900 году. Здесь женился, здесь росли его сын и дочь. Моисей Яковлевич работал заготовителем в райзаге.

Из маленьких населенных пунктов, расположенных далеко от железных или шоссейных дорог, немногим удалось уйти на восток.

Жители Камня продолжали работать, заготавливать сено, убирать картошку и после того, как началась война. 17 сентября фашисты согнали евреев в дом, где раньше работало предприятие по переработке льна.

Сначала в урочище Барки стали вывозить мужчин. Их заставили рыть глубокий ров. Когда на кузов машины, которая ехала в Барки, загнали Аксенцева, он понял, что это, может быть, его последняя дорога. Моисей Яковлевич стал говорить остальным: “Давайте сбросим с кузова охранников, заберем их оружие и уйдем в лес. Кто-то погибнет, но кому-то все же удастся добежать до леса. А иначе расстреляют всех”. Его поддержали единицы, остальные говорили: “В местечке остались матери, жены, дети, что будет с ними?”. “Им не поможем, – убеждал Аксенцев. – И сами погибнем”. Страшная дилемма. Не многие, обреченные на смерть, согласились на побег. До леса добежал один Моисей Яковлевич. Пуля лишь “поцарапала”, как говорил он сам, его голову. Потом Аксенцев оказался в партизанской бригаде Лобанка, которого знал еще до войны в бытность того первым секретарем Лепельского райкома партии.

Лобанок определил Моисея Яковлевича в партизанские повара.

Когда Белоруссию освободили от фашистов, Аксенцев перебрался в Лепель. Здесь у него появилась новая семья. Софья Марковна, она сейчас живет с дочерью Серафимой, так же, как и муж, работала заготовителем в сельпо.

Серафима Моисеевна вспоминает, что в пятидесятые годы Лобанок, будучи в Лепеле, приходил к ним домой в гости.

…Мы остановились на шоссе и пошли к памятнику. Мемориальный комплекс в Черноручье ухожен, его регулярно красят, подновляют, сажают цветы. В годы войны здесь было расстреляно более 2000 человек.

…Гетто в Лепеле было создано в конце июля 1941 года. Под гетто отвели улицы Ленина, Вокзальную и Канальную. В дома загоняли по 30-40 человек. Вот как вспоминает эти страшные дни узница Лепельского гетто Р. С. Фишкина. Свидетельство было сделано по горячим следам в 1944 году и сейчас хранится в Государственном архиве Российской Федерации (ф. 7021, оп. 84, л. 104).

“Всех евреев выгоняли из собственных домов. На это было дано всего 2 часа… Дома в гетто были без дверей, не было пола… В домах не разрешали зажигать свет, ходить за водой к колодцу или на речку, воду приказали топить из снега. Каждый день водили на работу с песней из двух слов: «Иуде капут».

Голодные, раздетые при 25-градусном морозе узники шли и пели”.

Вечером или по ночам фашисты с криком врывались в квартиры, избивали, насиловали женщин, забирали все, что было. И говорили при этом: “Отдавайте, иуды, все, что есть у вас, вам это не нужно, вас на днях расстреляют”. Каждый день комендант, бургомистр Неделько, начальник полиции Войтехович, как выкуп с евреев всего города, собирали ценности. Сбор поручали еврейскому комитету. За невыполнение – расстрел.

В гетто погибли отец, мать, брат, сестра, дочь Р. С. Фишкиной. Самой ей чудом удалось 28 февраля 1942 года уйти в лес. Она воевала в партизанской бригаде “Чекист”.

После войны Р. С Фишкина работала учительницей в Лепельской школе.

Немало евреев сражалось в партизанских отрядах в Лепельской зоне. Михаил Айзикович Ткач был комиссаром 4-го отряда Лепельской бригады имени Сталина.

Морозным утром 28 февраля 1942 года Лепельское гетто было окружено усиленным нарядом полиции. Евреев выгоняли из домов, заставляли залезать в кузова грузовых машин и везли за семь километров от города, где уже были готовые силосные ямы.

За день было расстреляно более 1000 человек. Детей зачастую бросали в ямы и закапывали живыми. Каждый пятый расстрелянный мирный житель Лепельщины – ребенок.

Потом в этом месте расстреливали цыган, подпольщиков, партизан.

Стюард Сефер читал “Кадиш”. На глазах Гинзбургов появились слезы. В этих ямах лежат их родственники, которых они никогда не видели, в этих ямах закопана прежняя жизнь еврейского местечка, которая никогда уже не вернется.

Улла – старинный городок

Из Лепеля мы отправились в Уллу. Расстояние – километров пятьдесят по красивейшим местам. Американские гости смотрели в окна машины, любовались лесами, озерами. Этот край богат водоемами. Дорога проходила через деревни Старое Лядно, Сокорово, Полуозерье.

Еще лет семьдесят — восемьдесят тому назад в этих местах компактно жили евреи. И местные старожилы вспоминают Берку, который ездил по деревням и обменивал продукты на мануфактуру. Постоялый двор недалеко от Полуозерья держали евреи, но память стерла их имена. Говорят, дочка у хозяина была очень красивая, и за ней приударял местный помещик. Из-за этого разразился большой скандал, и хозяин постоялого двора отправил свою дочь к родственникам в Польшу.

По этой дороге, по соседним грунтовым и проселочным, ежедневно ездили евреи: балаголы, развозившие грузы; коммивояжеры, спешившие по торговым делам; странствующие проповедники – магиды, которые добирались от местечка до местечка на чем Бог пошлет, арендаторы садов, возившие на базары и ярмарки свой товар. Евреи были с пейсами и без них, с бородами и гладко выбритые, в ермолках, шляпах, картузах, в традиционной еврейской одежде и холщовых подпоясанных кафтанах. И никто не показывал на них пальцем, не смотрел им вслед, не удивлялся. Они были органичной частью пейзажа белорусского Поозерья.

Несколько лет назад я возвращался из Минска в одной машине с тремя молодыми хасидами, которые ехали в Витебск помочь местным евреям провести Песах. Естественно, были одеты в традиционную еврейскую одежду. Ехали мы по лепельской дороге. Поскольку биотуалеты у нас редкость, остановились по надобности у опушки. Хасиды справили нужду и выходили из лесу. В это время по дороге ехало пять-шесть машин. В окна стали выглядывать пассажиры, шоферы – сигналить. Хасиды, выходящие из белорусского леса, представлялись им не меньшей экзотикой, чем инопланетяне, прилетевшие на землю.

Было бы интересно и, думаю, экономически выгодно открыть в Беларуси Музей еврейского местечка-штетла. Сделать этот музей под открытым небом: несколько улиц, построенных в традиционном для евреев архитектурном стиле, в центре на возвышенности — синагога, здесь же рынок, лавки, магазинчики. Лавки и шинок должны работать для туристов, а вот ряженые евреи, гуляющие по улицам местечка, вовсе не нужны. Все жители еврейского местечка давно обитают на небесах. Такой музей уже есть в Израиле. Но память о штетле должна быть увековечена и на белорусской земле, а от туристов, уверен, отбоя не будет.

Сегодня ни в одной из деревень по дороге из Лепеля в Уллу нет евреев. Да и в самой Улле, районном центре и городском поселке 50-х годов, осталось всего двое подопечных еврейской благотворительной организации “Хасдей Давид” – Мира Давидовна Мельникова и Анна Михайловна Винокурова. Мире Давидовне за 75 лет. Она работала ветфельдшером. Анна Михайловна чуть моложе, и тоже всю жизнь трудилась не покладая рук.

Улла – старинный городок на берегу Западной Двины. На его гербе, на красном поле замок с башнями и бойницами, как напоминание о средневековой истории. Улла на двадцать лет раньше Витебска получила Магдебургское право, то есть право на самоуправление.

Евреи живут здесь с давних времен. В “Инвентарной книге” за 1764 год записано, что в Улле 10 главных частей города, из них дворов 187, жителей до 600, евреев до 20 душ.

Золотым для Уллы стал XIX век. В самом его начале закончили строительство Березинской водной системы, соединили реки Березину и Уллу. Начали сплав леса из Минской губернии в Ригу. Поплыли баржи с кожей, зерном. В Улле построили пристань, грузили на баржи мед, пеньку, воск – чем богаты эти места и что пользовалось спросом в Европе.

В это время значительно выросло население Уллы, и заметную роль в жизни местечка стали играть евреи. Горожане занимались торговлей, сплавом леса, были хорошими гончарами, рыбаками, делали прекрасные лодки. Сюда из окрестных местечек и городов приезжали специально покупать удобные многовесельные лодки.

Но все-таки самой дефицитной считалась профессия стырнового, или говоря сегодняшним языком – лоцмана. На лоцмана специально учились на курсах, которые действовали в Смоленской губернии. За провод одной баржи от Уллы до Риги лоцман получал 25 рублей серебром, а гребец – 8-15 рублей. По тем временам большие деньги. До Риги плыли 11-12 дней.

В 1867 году больших и малых плотов товарного леса из Уллы в Прибалтику было отправлено свыше 2,5 тысяч кубометров на сумму 700 тысяч рублей.

Ульские предки Барри Гинзбурга, судя по семейным преданиям, жили в своем доме на берегу Западной Двины. А поскольку практически все еврейское население города было так или иначе связано с “водными” профессиями, думаю, что и их не миновала эта судьба.

Когда я рассказывал об этом Гинзбургам, Барри вспомнил: кто-то из его предков конопатил лодки и этим зарабатывал на жизнь.

Западная Двина издревле кормила евреев. Еще в XVII веке еврейские купцы плавали по реке, торговали в Витебске, Сураже, других городах и местечках. Среди двинских рыбаков, об этом рассказывают хасидские истории, было немало евреев. Как впрочем и среди плотогонов. И даже двинскими бурлаками были чаще всего евреи. Кто-то выбивался в люди, становился хозяином баржи или парохода, и уже в двадцатые – тридцатые годы XX века среди капитанов двинских пароходов было немало евреев.

В 1881 году пароход “Витебск” сделал первый рейс по маршруту Витебск – Улла. Вниз по течению он плыл со скоростью 20 верст в час, а против течения – на 8 верст в час медленнее.

Пароход “Витебск”, как и пароходы “Двина”, “Торопа”, “Двинск”, “Каспля”, “Межа”, плававшие по маршруту Витебск – село Устья, принадлежали Р. Эману. Его конкуренты З. Гиндлин и Л. Рахмилевич, чьи пароходы плавали от Витебска до Двинска (нынешний Даугавпилс), имели более артистическую или цирковую натуру, что нашло свое отражение в названиях их пароходов: “Гигант”, “Атлет”, “Надежда”, “Герой”, “Силач”, “Борец”.

Думаю, что хупу молодым делали в ульской синагоге. Так было принято – невесту везли к жениху. А вот плыли из Лепеля до Уллы на пароходе по Березинской водной системе или карета была запряжена тройкой лошадей и ехала по тракту, можно только гадать.

На свадьбу собрались гости из многих соседних местечек. У предков Барри Гинзбурга было немало родни. Они умели жить с людьми в мире и их уважали, ценили за отзывчивость, за то, что приходили на помощь нуждающимся, были мудрыми и богобоязненными людьми. Свадьбу справляли во дворе дома. Свежий ветерок с Двины прибавлял гостям сил, и они пели, танцевали, выпивали и закусывали, желали молодым здоровья и много детей…

В 1905 году, когда молодая семья уезжала в Америку, в Улле постоянно проживали 2975 человек, из них – 2050 евреев. Так что еврейскую речь можно было слышать повсеместно: и на пристани, и в мастерских, и среди детей, и среди тех, кто заглядывал в винную лавку. На идише говорили и евреи, и белорусы, и поляки. В пятидесятые – шестидесятые годы в Улле еще жили старожилы, хорошо понимавшие еврейский язык. Правда, слышали они его очень редко, иногда летом кто-то из евреев приезжал отдохнуть или порыбачить на Двине.

Чем еще было знаменито местечко в начале XX века? Каждую весну здесь проходила большая конная ярмарка. Купцы и покупатели приезжали из разных губерний. На ярмарке продавался табун лошадей до 100 голов на сумму
2-3 тысячи рублей.

В местечке работали три кожзавода, небольшие мастерские и водяная мельница, 2 винные лавки, 6 магазинов и почтово-телеграфное отделение. В местечке было 30 кирпичных и 200 деревянных домов, общая протяженность улиц, мощенных камнем, составляла 340 сажень. Вот такая статистика тех лет.

В Улле нас встречала Анна Михайловна Винокурова. Вместе с ней мы продолжили знакомство с городским поселком.

День выдался пасмурный, накрапывал дождик, и это делало настроение немного грустным. Покосившиеся заборы, базарная площадь с большой лужей и пустым длинным прилавком из давно некрашенных досок – казались пришедшими из черно-белых фильмов о послевоенных годах.

Через несколько дней я узнал, что мое настроение в чем-то было оправданным. Улла в те дни лишилась городского статуса, и вместо “поселкома” на табличке местной администрации уже было написано “сельсовет”.

Анна Михайловна более 50 лет отработала фельдшером на “Скорой помощи”, неоднократно избиралась депутатом поселкового совета, председателем Совета ветеранов Уллы. Заслуженный человек, пользующийся большим уважением.

– За этот год в Улле родился один ребенок и умерло шесть ветеранов войны и труда, – привела она нерадостную статистику.

Винокурова приехала в Уллу в 1949 году после окончания Киевского медицинского училища. Родители с Украины. Отец Михаил Ефимович Диментман был репрессирован в сталинские времена как “враг народа”. Отсидел 17 лет. В 1954 году его выпустили из лагеря, и он приехал к дочке в Уллу. Пару лет проработал бухгалтером. Лагеря подорвали здоровье. Михаил Ефимович вскоре умер. Похоронили сначала в Улле на старом еврейском кладбище, а потом перезахоронили в Витебске.

Мы подъехали к пустырю, расположенному недалеко от ферм. Рядом паслись чьи-то козы. Вперемежку с кусками арматуры, битым кирпичом, бытовым хламом и кусками ржавого железа сиротливо прятались в траве, рытвинах, кустарнике памятники старого еврейского кладбища.

Стало ясно, почему дети Михаила Диментмана решили перезахоронить отца, хотя у евреев это делается крайне редко, а религиозные евреи могут перезахоранивать своих близких только в земле Израиля.

– Надо бы кладбище огородить, убрать его, – виновато сказала Анна Михайловна.

Но всем было понятно, что никто в Улле этого делать не станет. Нет денег в местном бюджете на такие поступки.

Должна быть принята общегосударственная программа сохранения старых кладбищ, которые находятся в маленьких городах, деревнях. Их никто не собирается сносить, и они века будут смотреть на людей с молчаливым укором. О сохранении этих кладбищ должны позаботиться представители всех конфессий, в том числе и еврейские организации: найти спонсоров, чтобы не было стыдно ни перед предками, ни перед потомками.

– Теперь всех хоронят на общем кладбище, – сказала Анна Михайловна. – Там порядок.

Мы ходили по кладбищу, пытаясь прочитать надписи на мацейвах. Возможно, здесь были похоронены родственники или однофамильцы Барри Гинзбурга. Наши поиски результатов не дали. Многие памятники вросли в землю, и надо проводить раскопки, чтобы открыть надписи, другие могильные камни заросли толстым слоем мха, из-за которого невозможно прочитать ни одной буквы, кое-где буквы стерлись от времени и можно только на ощупь определить, что они когда-то были выбиты на камне.

В Государственном архиве Витебской области хранятся документы Ульского райисполкома. После поездки с Гинзбургами я заинтересовался историей местечка и пришел в архив. Мне принесли несколько десятков папок с желтыми от времени, ветхими листами бумаги. Практически все довоенное делопроизводство велось от руки, и прочитать сегодня слова, написанные выцветшими чернилами, не совсем разборчивым почерком – иногда сверхсложная задача.

Архивные документы переносили в какой-то другой затерянный мир, и даже мне, более-менее знакомому с историей, иногда казалось: а было ли на самом деле то, о чем сообщали документы. Правда, от папок пахло не стариной, а сыростью. И эта проза возвращала к реальности.

В 1930 году в Улле действовали одна православная церковь, один костел, одна церковь христиан-евангелистов и две синагоги. Ульским раввином был Гдалья Мовшевич Асман. Поскольку других имен раввинов в списке служителей культов, составленном райотделом милиции в 1927 году, не значится, выходит, что во второй синагоге раввина не было, был только староста – а габэ. Видимо, старый раввин умер, или уехал, или его сослали (сегодня об этом можно только догадываться), а нового на такую должность в те годы подыскать не смогли. Маленькой ульской общине не чем было оплачивать (хотя бы на хлеб и воду) службу раввина, да, и уверен, немного было смельчаков, согласных на такой поступок. А вот два резника, как и в былые годы, в Улле оставались. Это Берка Давидович Менусов и Изак Мовша Беркович. Был еще резник в соседнем местечке Кубличи – Элья Симонович Фишер.

Но Советская власть все основательней наступала на религию. Не только на иудейскую, но и на христианскую. Молодежь уже не ходила ни в синагогу, ни в церковь, ни в костел. Школьники даже дразнили верующих стариков, часто своих же родных дедушек, бросали мусор в открытую форточку синагоги. Это считалось антирелигиозной пропагандой и поощрялось учителями и комсомольскими вожаками.

К началу войны в местечке проживали 516 евреев. Мужчин призывного возраста успели забрать в действующую армию. На фронтах Великой Отечественной войны погибло более 200 ульчан, и среди них Альшевский Монас Абрамович, Гитлин Зелик Давидович, Либерман Ицик Менделевич и другие евреи.

Если предаться арифметическим подсчетам, можно увидеть, что на восток, если и успели уйти, то немногие жители Уллы.

О патриотизме, интернационализме советских граждан в довоенные годы говорили много. Но на деле эти слова часто не выдерживали испытание на прочность. Улла стоит особняком: в годы войны никто из жителей городского поселка не стал полицаем.

Однофамильцы, а возможно, родственники Барри Гинзбурга были среди тех жителей Уллы, которых немецко-фашистские захватчики расстреляли морозным днем 5 декабря 1941 года.

На памятнике, который установлен на месте расстрела узников Ульского гетто, написано:

“Товарищ, обнажи голову перед памятью погибших. На этом месте покоятся 320 жителей Уллы: детей, женщин, стариков, зверски замученных и закопанных заживо немецко-фашистскими палачами…”.

До войны на этом месте был военный городок, аэродром. И по-прежнему это место в Улле называют “Городок”.

Здесь фашисты сделали гетто. Сюда сгоняли евреев, живших в Улле.

Памятник на месте гибели узников гетто открыли в
70-е годы. Вокруг был пионерский лагерь “Орленок”. И у памятника проходили пионерские линейки, приходили участники “Вахты памяти”.

В 90-е годы, уже после перестройки, в Уллу приехали земляки, много лет жившие в Израиле. Они положили у памятника черную гранитную плиту, на которой на иврите написано, что тут погребен Яков Шолом. Скорее всего, это один из узников гетто.

Когда мы приехали к памятнику, вокруг шла стройка. На месте детского лагеря делали Парк отдыха. Памятник был ухожен, покрашена ограда, посажены цветы.

…Когда Винокурова в конце сороковых приехала в Уллу, здесь жило с десяток еврейских семей. Это были те, кто вернулся на родину после демобилизации, эвакуации. Председателем райисполкома работал Юдасин.

Мне рассказывал о тех временах Михаил Руткин, мой давний знакомый. В Улле находился детский дом, где в трудные и голодные годы, как могли, обогрели и накормили детей-сирот. Среди них был и маленький Миша Руткин. Всякое случалось в детском доме, особенно среди обозленных жизнью детей. Но Михаил Руткин всегда с благодарностью вспоминал о людях, которые работали здесь.

Умеют ли евреи работать на земле?

Буквально в нескольких километрах от Уллы находится деревня Бортники. С американскими гостями мне не удалось заехать туда, хотя пейзажи в Бортниках красивейшие и рассказать было бы о чем.

Ранней осенью 2000 года я приезжал в эту деревню. Давно хотел попасть на место, где когда-то был еврейский колхоз, встретиться со старожилами, поговорить с ними, узнать их мнение о евреях-землепашцах. Столько анекдотов слышал на эту тему. Рассказывали их не патологические антисемиты, а сами евреи. Волей-неволей начинаешь думать: может, мы народ непригодный к сельскохозяйственному труду. (И откуда только в Израиле появилось высокоразвитое сельское хозяйство?).

В Бортниках и в соседней деревне Слободе евреи жили и работали задолго до основания колхозов, до свершения революции.

Слобода оказалась одним из первых еврейских земледельческих поселений в Западном крае. В 1831 году еврейские семьи купили (а не арендовали) 223 десятины земли и обосновались здесь. Вероятно, это не были бедные люди и до этого момента они жили где-то рядом в местечках Улла, Ушачи, Кубличи, Лепель. Край после разделов Польши был густонаселен евреями.

Российский самодержец в те годы принимал много решений, касавшихся судеб евреев. Подчас они противоречили друг другу, иногда были просто невыполнимы. Часть указов касалась трудоустройства евреев, занятия их сельскохозяйственным трудом. Еврейские сельскохозяйственные колонии хотели учредить в Астраханской губернии, Новороссийском крае, в Таврии и даже Сибири. Люди поднимались с насиженных мест, отправлялись в дальний путь, а следом летел указ, приостанавливающий переселение.

Предпринимались попытки закрепить евреев на земле и в Западном крае. В 1847 году государство даже приняло положение. Евреям грозили сдачей в рекруты тех, кто в течение шести лет не разовьет свое хозяйство до достаточного уровня. Что подразумевалось под словом “достаточный”, и кто был судьей в этом деле – я так и не узнал.

В первые же годы евреи-поселенцы Слободы успели стать крепкими хозяевами и самостоятельными людьми.

В 1898 году здесь проживало 28 семейств, как их называли, “коренного еврейского населения”. Семьи были немаленькими. Население – 185 человек.

Революцию евреи земледельческого поселения встретили без особого энтузиазма, но и без волнений. Они считали, коль добывают свой хлеб нелегким трудом, их политические страсти не коснуться.

Но когда пришло время всеобщей коллективизации, на месте еврейского сельскохозяйственного поселения возник национальный колхоз “Ротфельд” (“Красное поле” – идиш). По-другому быть просто не могло, хотели или не хотели этого жители Слободы.

Из старожилов здешних мест, помнящих довоенную жизнь, я встретился с Евдокией Лавреновной Сапего (Садовской).

– Здесь колхоз еврейский был. Евреи жили и в соседней деревне Цуруки. В колхозе была льнопрядилка, маслобойня, свиноферма, кирпичный завод. Делали метлы и возили их в Городок продавать. Евреи – деловые люди. Они жили богато. В “Ротфельде” работало все население Слободы от мала до велика.

Председателем колхоза был Матвей Тимкин.

Евдокия Лавреновна называла имена своих довоенных подруг: Хайка, Дора, Бентя… А потом, как будто извиняясь, сказала:

– С памятью что-то, не помню их фамилий. Вы поговорите с Фрузой Грицкевич, она с 1926 года, должна помнить евреев.

Фруза Николаевна Грицкевич убирала картофель недалеко от своего дома.

– А чего это вы вдруг евреями интересуетесь? – спросила она.

И узнав, что мы пишем книгу и не собираемся ничего требовать или просить, стала рассказывать:

– Я с детства жила среди евреев. Деревня была еврейской. Только в нескольких домах у шоссе до войны жили белорусы. Наша семья жила в этих домах. Сейчас сохранилась только одна довоенная хата. Понятное дело, после войны там живут другие люди. Я работала в колхозе “Ротфельд” каждое лето. Платили нам хорошо и давали по одному литру молока в день.

– Кто еще может рассказать про еврейский колхоз? – спросил я.

– Добровольский, – ответила Фруза Николаевна. – Он сейчас дома.

Мы вошли в светлый и просторный дом Аркадия Александровича Добровольского. Он сидел за столом, обутый в валенки.

– Что-то ноги разболелись, – сказал он. – Может, к непогоде, а может, к старости, – и засмеялся.– До войны я жил не в Слободе, а в деревне Багрецы. Это недалеко отсюда. В “Ротфельде” была комсомольская организация, и мы тут часто собирались. Я дружил с Борей Тимкиным.

Интересные факты про Слободскую еврейскую школу я нашел в Витебском архиве. Это была четырехклассная школа, открыли ее в 1924 году. Занятия, естественно, шли на идише. Сегодня это многим кажется удивительным. Языком идиш в Беларуси владеют считанные люди и те очень пожилого возраста.

В школьных отчетах значится, что на одного ученика приходилось 1,3 квадратных метра пола, 2,6 кубометра воздуха. В учебном заведении было 10 трехместных лавок, одна классная доска, один стол и одно кресло. Не богато, но по тем временам  не самый худший вариант сельской школы. В 1924 году Слободской еврейской школой заведовала (она же была единственной учительницей) Соня Пейсахович. Было молодой учительнице 20 лет, и еще известно, что была она дочерью кустаря.

В еврейской школе учились 23 еврея и 4 белоруса – все дети возраста начальной школы, жившие в Слободе. Заметьте, белорусские родители не писали жалобные письма, почему их дети учатся в еврейской школе, никто не выяснял – какая титульная нация и на каком языке следует преподавать. Все было естественно и не давало поводов для конфликта.

В своем годовом отчете Соня Пейсахович напишет: “Когда приступила к работе, сказался недостаток в еврейских книгах. Первое полугодие прошло без книг. На второе полугодие съездила в Полоцк и привезла нужные книги. Но при школе нет детской библиотеки, что очень отражается на развитии детей… Школа, совместно с пионерским отрядом, выпускает стенгазету (1 раз в два месяца). Дети получают много гигиенических навыков. Школа ведет общественную работу, ставятся спектакли к революционным праздникам…”.

Не знаю, в силу каких причин, но в Слободской школе часто менялись учителя. Наверное, в те времена, как и теперь, молодых людей, особенно получивших специальное образование, тянет в большие города.

В 1926 году в школе уже работала Этка Соломоновна Асовская, а на следующий год – Михаил Ялов. Школа арендовала для занятий недавно построенный дом Менделя Кагана.

…Уже в конце июня 1941 года фашистские войска пришли в Бортники, Слободу, соседние деревни. Вернее, немецкие войска прошли эти деревни, а новую власть представляли их помощники: старосты, полицаи.

Страшную хронику 1941– 42 годов нам пришлось собирать буквально по крупицам, разговаривая с жителями Слободы, Бортников, Сокорово.

Уже в начале августа 1941 года немцы и их подручные согнали евреев из всех окрестных деревень в Слободу.

– Среди них была и моя школьная учительница Анна Аркина, – вспоминает Евдокия Сапего.

Старожилы вспоминают, что рядом с лесом в большом доме жила еврейская семья. Родители с сыновьями (почему-то боялись именно за них) ушли на восток, а дом, корову и остальное хозяйство оставили на дочку Хайку. Мол, с девочкой немцы ничего не сделают…

Почти год прожили люди в нечеловеческих условиях. Над ними издевались, их гоняли на самые тяжелые и порой бесполезные работы. С едой было чуть легче, чем в других гетто. Оставались в подвалах небольшие запасы картошки, овощей. Сытно не ели, но от голода все же не умирали.

Почему не уходили из Слободы? А куда уйдешь? С детьми, стариками. Никто и нигде тебя не ждал. Мужчины еще могли выжить в лесу. Но перед ними стояла страшная дилемма. Спастись самим и оставить на произвол судьбы детей, матерей, жен…

…Это было осенью 1942 года, в октябре, точную дату никто так и не смог вспомнить. В Слободу приехали 12 человек зондеркоманды из местечка Камень. Вместе с ними были полицаи и староста.

– Староста – поганый был мужик, – вспоминает Фруза Грицкевич. – По-немецки неплохо говорил и все старался выслужиться перед фашистами.

Зондеркоманда собрала всех евреев Слободы в доме у Мушки – жила такая еврейская женщина в деревне. Кто не вместился в хату, ждал своей участи во дворе дома.

Сначала под конвоем повели в лес мужчин. Их было немного. Приказали взять лопаты. Сказали, что будут строить дорогу. Люди предчувствовали недоброе, но о том, что их ведут на расстрел, не догадывались.

Мужчины выкопали в лесу две траншеи. И в это время застрочил пулемет. Люди падали в свежевырытую землю, раненых добивали и тут же закапывали.

Среди тех, кого пригнали к дому Мушки, была и Фрида Грицкевич.

– Я была чернявая. Меня приняли за еврейку. Я стояла во дворе со своей подругой Дорой. После того, как расстреляли мужчин, стали уводить в лес женщин и детей. Уводили по десять человек. Конвоировали обычно четыре полицая. Подводили к траншее, и в это время начинал стрелять пулемет. Когда подошла моя очередь идти, староста сказал, что я – белоруска, и меня отпустили.

Спаслись в тот день единицы. Рассказывают, что врача Зарогацкую и Анну Гуревич спрятали Иван Семенович и Анастасия Степановна Жерносеки. Спрятались от расправы мальчик и девочка. Но фамилий их мы не узнали.

На месте расстрела несколько дней шевелилась земля. В лес на то самое страшное место еще долго бегали собаки, а люди обходили его стороной.

Сейчас на месте расстрела стоит скромный и неухоженный памятник. Редкий человек, оказавшийся в лесу, подходит к нему… На памятнике нет таблички с фамилиями людей, расстрелянных здесь. Но мы по архивным документам знаем фамилии довоенных учеников Слободской еврейской школы. Многие из них лежат в этой земле.

Коган Роха, Тимкин Зисля, Аксенцева Брайна, Дубман Хава, Хайкина Мира, Коган Исаак, Гершанская Фрейна, Аронсон Рива, Коган Буша, Раппопорт Шолом, Тимкина Брайна, Акишман Маня, Коган Рива, Натаревич Фантя, Гершанский Герш, Хайкина Ханя, Натаревич Шолом, Гершанская Галя, Натаревич Муля…

В конце двадцатых годов стараниями ОЗЕТа (Общество землеустройства еврейских трудящихся) в Ульском районе было создано несколько еврейских садово-огородных или сельскохозяйственных артелей: “Цукунфт” (“Будущее” – идиш), “Эрште Май” (“Первомай” – идиш).

Садово-огородная артель “Арбайт” (“Работа” – идиш) находилась в 12 километрах от Уллы, в бывшем имении “Дубровка”. В артель вошли пять семейств: Залмана Гиндина, Залмана Баскина, Залмана Штеймана, Менделя Розенблюма и Мейлаха Гиндина. Два семейства были малоземельными хлебопашцами, а трое других глав семейств были кустарями-извозчиками.

У артели были пять рабочих лошадей, четыре упряжки, четыре плуга, четыре бороны. Организационный период связан с неурядицами, и через год артель реорганизована. В нее вошли 22 человека, из них старше 16 лет – 8 особ. Семьи, образовавшие артель, были молодыми, растущими.

У еврейских земледельцев девять гектаров пахоты, три гектара сенокоса, двенадцать гектаров сада с 1346 плодоносными деревьями. Правда, деревья сажали не сами артельщики, они достались им вместе с имением “Дубровка”. Деревья были старые, 30-35-летние. В собственности у артели “Арбайт” было пять домов, четырнадцать коров, три коня. Председателем стал Мовша Мордисон.

Постепенно жизнь налаживалась, и, думаю, евреи из “Арбайта” жили бы не хуже, чем евреи из Слободы, которым царское правительство, несмотря на антиеврейские законы, все же дало возможность свободно развиваться.

Советская власть не могла позволить такой роскоши ни еврейским земледельцам, ни земледельцам других национальностей.

В 1929 году началась поголовная коллективизация. И 26 июля того года в Ульскую районную земельную комиссию поступило заявление: “Просим о распоряжении об организации нас в артель и так как наша артель находиться будет рядом с еврейской артелью «Арбайт», то эти две артели соединить в одну, так как наша, организуемая артель бедняцкая и малоземельная, что видно из следующего списка…”.

Артельщикам из “Арбайта” дали убрать урожай, реализовать убранную продукцию, а затем Ульский райисполком в ноябре 1929 года принял решение: “Принимая во внимание большое желание окружающего населения вступить в артель и необходимость расширения этой артели, президиум постановляет, показанную артель (национальную еврейскую садово-огородную артель в маентке «Дубровка» «Арбайт») переорганизовать в сельскохозяйственную артель, пополнив ее состав за счет окружающего белорусского населения, образовав, таким образом, интернациональную артель”.

Такая же участь ждала и еврейских артельщиков из коммуны с символическим названием “Цукунфт”. И эта артель осталась без будущего…

Когда мечты красивее реальности

Спустя полгода Барри и Мэрл Гинзбурги снова приехали в Витебск. За это время закончили строить благотворительный центр “Хасдей Давид”, на который они сделали пожертвования. Во время открытия памятной таблички, на которой написаны имена благотворителей, Барри сказал: “Я тоже из Вашей общины. Мои предки отсюда, с витебской земли. Поэтому я с пониманием жертвовал деньги. Я с восхищением сегодня слушал, как пели еврейские народные песни ваши артисты. Мы с Вами”.

В этих словах был, конечно, праздничный пафос, но они растрогали всех, пришедших на открытие благотворительного центра.

Гинзбурги приехали в Витебск вместе со своим родственником Лойтом Вестерманом. Он тоже живет в Нью-Йорке, занимается строительным бизнесом и впервые попал на землю предков.

Я спросил у Гинзбургов:

– Кем Вам приходится Лойт?

И Барри с Лойтом стали выяснять степень родства. Я давно заметил, что в местечковых еврейских семьях это всегда очень трудноразрешимый вопрос. И вовсе не потому, что мы “Абрамы, не помнящие родства”. Просто у евреев, живших в местечках в Беларуси, Украине, Литве, Польше, были приняты внутриродовые браки, то есть мужем и женой могли стать двоюродные брат и сестра или более дальние родственники. И поэтому ветви генеалогического древа так сильно переплетались, что очень трудно разобрать, кем и кто приходится кому.

В конце концов, после многоминутного разговора, одну из родственных линий мы выяснили: бабушка Лойта – это двоюродная сестра Барри.

Эмигрировали в Соединенные Штаты предки Барри и Лойта в одно время, только, судя по воспоминаниям, добирались до цели разными маршрутами. Одни по Западной Двине на пароходе до Риги, другие – на перекладных прибыли в Европу и оттуда из Гамбурга на пароходе поплыли в США.

Я снова встречал гостей в Лепеле. Они явно задерживались. Как потом выяснилось, из-за того, что Лойт интересуется всем, что связано с Наполеоном. И в Борисове на реке Березина он слушал многочасовой рассказ о том, как отступала из России армия французского полководца.

Из Лепеля, после короткого обсуждения дальнейших планов, мы двинулись в сторону деревни Городец: искать, как я пошутил, родовое поместье Гинзбургов.

Что было известно мне об этой деревне? Только то, что на карте Лепельского района я нашел несколько населенных пунктов с аналогичным названием. А если присоединить к поиску еще и соседние районы, то Городцов станет аж целых шесть. Такие названия деревень, как Слобода, Межа, Городец, – из числа самых распространенных в Беларуси.

Я просил уточнить, дать какую-то дополнительную информацию и, наконец, получил ее: в памяти у Гинзбурга остались слова “Гутовская волость”.

Я вздохнул с облегчением, хотя полной ясности это не принесло. Гутовская волость была ликвидирована в феврале 1923 года и ее территория включена в состав Ушачской волости Бочейковского уезда.

Вот так, изучая старые книги, карты, я добрался до трех маленьких деревень с названием 1-й Городец, 2-й Городец и
3-й
Городец. Фактически это были три хутора одной деревни.

В 1-м Городце в начале XX века было 5 дворов и 41 житель; 2-й Городец был самым крупным – в нем насчитывалось 16 дворов, проживало 55 мужчин и 42 женщины, и в 3-м Городце было всего 4 двора, и жили здесь 27 человек.

Но именно в 3-м Городце находилась водяная мельница, которая, по нашим предположениям, была и местом жительства, и местом работы единственной еврейской семьи, обитавшей в здешних местах.

На чем основываются наши домыслы?

Судя по рассказам Гинзбургов, их родственники жили в Городце еще в середине XIX века, а может быть и раньше. Евреям, кроме жителей специальных земледельческих поселений, не разрешалось владеть землей, и даже будучи арендаторами садов, мельниц, пастбищ, они часто оформляли документы на других людей. А потом евреев и вовсе выселили из деревень.

В Городце не было ни корчмы, ни постоялого двора. Как сказал наш водитель Илья: “Дорога через Городец ведет в тупик”. Какой смысл в таких местах открывать корчму или постоялый двор?

Значит, с большой долей уверенности можно сказать, что евреи в 3-м Городце арендовали водяную мельницу.

И вот мы едем в деревню, только не в архивную или книжную, а в настоящую, сегодняшнюю.

Дорога то поднимается вверх, то мы катимся вниз, что мгновенно ощущают наши мобильные телефоны, они перестают в низинах поддерживать связь. То слева, то справа от нас красивейшие места. Проезжаем мимо Дома отдыха “Лесные озера”. Когда-то в этих краях собирались паломники из многих губерний России, они шли за десятки и сотни километров. Всюду разносилась молва о местных целебных грязях, которые лечат чуть ли не все болезни.

И вот, наконец, дорожный указатель “Звонск – 1км”. Я достаю блокнот и читаю выписки, сделанные в архиве: “Городец относится к Звонскому сельскому обществу”. Значит, мы у цели.

И вдруг Барри Гинзбург вспоминает (при мне впервые говорит об этом), что его родственники жили еще и в местечке Кубличи. И теперь уже вспоминаю я, что вычитал в старых книгах. Ближайшая к Городцу почтово-телеграфная контора в начале XX века находилась в Кубличах. Все сходится.

Мы проезжаем по гравийке каких-то пару километров и читаем на дорожном указателе “Городец”.

Барри и Мэрл Гинзбурги, Лойт Вестерман радостно восклицают. Цель, к которой они стремились много лет, достигнута. Работник “Джойнта” Наталья Малец, которая сопровождает Гинзбургов в их поездке по Беларуси, сказала мне:

– Сколько раз я от них слышала название ”Городец”. Они его все время повторяли, когда у них спрашивали, что вы хотите увидеть.

Мы вышли из машины. Маленькая деревенька, окруженная сосновым лесом. Летом в солнечный день, без сомнения, очень красивое место, когда даже старые покосившиеся заборы и доживающие свой век дома кажутся живописными и привлекательными. Но в серый ноябрьский день, когда падает мокрый снег и под ногами хлюпает грязная жижа, это выглядит уныло и безрадостно.

Мы сфотографировались на фоне деревенских домов, на фоне колодца-журавля. Американские гости спросили: “Что это такое?” Барри поинтересовался: “Сохранилась ли водяная мельница?”

Я спросил об этом у местной жительницы. Она отрицательно покачала головой. На своем веку, а ей лет шестьдесят, такого не помнит.

Мы спустились с горы, и вот перед нами речка Ушача. Висячий мостик, раскачивающийся, как маятник у часов, сброшенные в воду старые автомобильные покрышки. Возможно, мельница стояла именно здесь.

Барри Гинзбург понимал, что приехали сюда ради него и не увидели ожидаемого. Он скомандовал: “Поехали обратно”.

Мы спросили у прохожего, как лучше выехать на Ушачи. Он посмотрел на наши комфортабельные машины и решил, что мы очередные столичные дачники, которые скупают здешние дома-развалюхи, сносят и на их месте строят вполне современные коттеджи, в которых живут пару летних месяцев.

Мы уезжали из Городца. В машине повисла напряженная тишина, и я сказал:

– Мечта всегда красивее реальности.

 

1
HLPgroup.org © Мишпоха-А. 1995 - 2011 г. Историко-публицистический журнал   
1