Место его уже не узнает его... ШУЛЬМАН А.Л. "Мишпоха" зажигает свечи


Евреи Ельска собрались в доме у Марии Вайнблат.

Давид Симанович на наровлянском еврейском кладбище у могилы деда. Фото 2006 г.

Многодетная мама Светлана Долгоновская, Чечерск. Фото 2006 г.
Шульман А.Л. “МИШПОХА” ЗАЖИГАЕТ СВЕЧИ.

Во второй половине декабря зима и не думала еще навестить белорусское Полесье. Стояла плюсовая температура. Пробивалась зеленая трава, стали набухать почки на деревьях, говорили даже, что в лесу появились грибы. За четыре дня мы наездили больше тысячи километров, как следует, поколесили по Гомельской области.

Места здесь дивные. Властно текут реки: Днепр, Сож, Припять, прижимаются к ним “старики”, так здесь называют старые русла. По весне, во время разливов, эти русла соединяются и образуют огромные водохранилища.

Прекрасные песчаные пляжи. Пару десятков лет назад здесь было много отдыхающих не только из Гомеля, Минска, но и Москвы, Ленинграда.

Равнинные поля, раскинувшиеся на десятки километров, соседствуют с горным пейзажем Мозыря.

Мои корни тоже связаны с Гомельщиной. В местечке Люденевичи Житковичского района в самом начале XX века родилась и провела детские годы бабушка Вихна.                                                                                                             

Все, что знаю о бабушкиной семье, вместится в одно предложение: моего прадеда звали Абрам Добровинский. Пока бабушка была жива, я и не думал, что когда-нибудь заинтересуюсь этой темой, казавшейся мне архаичной и неинтересной. Но, наверное, каждый человек подходит к черте, когда у него появляется нарастающее с каждым годом желание узнать, что было до него. Кто он? Откуда пришел в этот мир? Наверное, это желание связано с тем, что начинаем понимать: какие бы коррективы не вносила цивилизация, мы все равно повторяем своих предков. Не только внешне, но и характером, и даже какие-то ключевые моменты в наших судьбах повторяются, хотя для многих это кажется мистикой. Мы хотим, чтобы когда-нибудь после нас заинтересовались и нашей жизнью, нашей биографией, вспомнили о нас. Потому что человек живет столько, сколько помнят о нем на Земле. И понимаем, что сами были глухими и черствыми по отношению к нашим предкам.

Третий раз за последнее время я приезжаю на Гомельщину, а до Люденевичей так пока и не добрался…

Во времена, когда здесь жили мои предки, еврейскую речь можно было услышать на каждой улице города или местечка. В Калинковичах, судя по данным переписи за 1897 год, было сто процентов еврейского населения – 1341 человек. В местечке Камаи Речицкого уезда тоже жило сто процентов еврейского населения. Сегодня таких однонациональных еврейских населенных пунктов даже в Израиле не найдете. В Наровле евреев было чуть меньше, но тоже немало – 96 процентов.

Несмотря на царские запреты, евреи селились практически в каждой деревне на Полесье. Арендовали сады, мельницы, занимались различными ремеслами, рыболовством, держали постоялые дворы, корчмы. Они были местными на земле, с которой породнились за пол тысячи лет.

Передо мной карта Беларуси, на которой отмечены наиболее значимые в еврейской жизни населенные пункты: там, где были синагоги, кладбища. Юг республики, приграничье с печально знаменитым Чернобылем, – одно из самых обжитых мест на карте. Одно название буквально находит на другое: Корма, Капоринка, Красное, Лоев, Брагин, Бабичи, Алексичи, Глушковичи, Комарин, Поселичи…

Война перечеркнула жизнь еврейских местечек, живительных родников, питавших национальную жизнь. Не многие жители полесских местечек смогли эвакуироваться на восток. Отсутствие правдивой информации о чудовище под названием фашизм, не близкий путь до железной дороги, многодетные семьи, из которых мужчины были призваны на фронт, – все сыграло свою пагубную роль. В каждом городе и местечке были свои Бабий Яр и Треблинка.

После войны демобилизованные солдаты, партизаны, все же успевшие уйти от фашистов, и чудом уцелевшие евреи стали возвращаться в родные места.

Сталинская политика не жаловала евреев. Старики тайно молились по домам, еврейские праздники отмечали так, чтобы, не дай Бог, не привлечь внимания, никто не вспоминал о недавней истории местечек. Национальная жизнь, как шагреневая кожа, постоянно уменьшалась, но, думаю, что ее хватило бы еще на несколько поколений.

Весной 1986 года “грохнул” Чернобыль. Когда-то это было известное еврейское местечко. Здесь находился двор цадиков – тех, кого хасиды считают святыми, праведниками.

Чернобыль накрыл радиационной тучей все Полесье. Многих переселяли из неблагополучных городов и деревень, другие разъехались сами. После чернобыльской трагедии еврейское население резко сократилось.

В этом году исполнилось двадцать лет со дня, когда начался новый отсчет времени в жизни всего Полесья.

Водитель гомельского благотворительного центра “Хэсэд-Батья” Николай и куратор программы “Малые города” Аня, рассказывали нам о людях, к которым мы заезжали: завозили продовольственные посылки, лекарства, интересовались о здоровье, спрашивали о проблемах.

– Вот в этом городке осталась одна наша подопечная, в этом – двое, – говорила Аня.

Это практически и есть все еврейское население когдатошних еврейских местечек, даже с преувеличением. Потому что благотворительный центр взял под свою опеку вдов или вдовцов, которые были женаты или замужем за евреями. Впрочем, об этом рассказ еще впереди.

Наша программа, задуманная еврейским журналом “Мишпоха”, осуществленная совместно с гомельским благотворительным центром и поддержанная финансово “Джойнтом”, называлась “«Мишпоха» зажигает свечи”. Это и память о чернобыльской трагедии, и поздравление читателей журнала, всех любителей еврейской культуры, литературы, истории с веселым и светлым праздником Хануки.

То, что печаль рядом с весельем и радостью в нашей жизни, не привыкать. У нас и смех сквозь слезы, и слезы сквозь смех. Порой соседствуют трудно сочетаемые вещи. И даже кулинарные вкусы под стать национальному характеру. Например, кисло-сладкое мясо можно встретить только у евреев.

Редакцию журнала “Мишпоха” в этой поездке представляли главный редактор Аркадий Шульман, то есть я, и поэт, автор двадцати пяти книг, Давид Симанович.

Наша первая встреча с читателями состоялась в Гомельской областной библиотеке. Уютный зал был заполнен почти полностью.

Пока я рассказывал о журнале, о публикациях последних лет, Давид Симанович, имеющий колоссальный опыт публичных выступлений, посчитал, сколько людей пришло на встречу. Вечером в гостинице он сказал:

– Было восемьдесят два человека.

Я много раз слышал, что у евреев нельзя пересчитывать людей. Арифметика – нужная наука, но к людям она не подходит. Потому что каждый человек – это целая Вселенная. Звучит философски, но вряд ли подобное определение может иметь отношение к точным наукам. И все же всегда интересно знать, сколько людей приходит на встречу. Это своеобразный градусник, который показывает температуру журнала, живы мы, или...

Давид Симанович начал выступление с цикла еврейских стихов, который он завершает словами, ставшими символическими. Многие знают эти строки: “Имею честь принадлежать к тому гонимому народу…”.

Встреча длилась полтора часа, но когда ты чувствуешь внимание зала, время летит незаметно. А потом стали подходить люди, задавать вопросы, предлагать темы для будущих публикаций, приглашать в гости. Давид Симанович, держащий в голове тысячи рифм, писал на ходу стихотворные автографы. И с каждым новым посвящением круг людей вокруг него увеличивался…

Была еще одна цель нашей поездки – собрать материалы для очередных номеров журнала. И хотя “гомельских” публикаций в “Мишпохе” немало, читатели часто спрашивают: “Почему вы так мало пишете о нашем городе?” Эти вопросы радуют, значит, хотят читать о знакомых местах, о знакомых людях больше.

Вечером нас пригласил к себе домой Абрам Ильич Гольдин, человек семидесяти пяти лет от роду, страстный спорщик и любитель философии. (Не часто сегодня встретишь человека, на письменном столе которого лежит философский труд “Диалектика отрицания”).

Предки Абрама Ильича из Сновска, нынешнего Щорса. Были достаточно состоятельными людьми. И дед, и отец успешно торговали лошадьми. Когда новая экономическая политика стала сворачиваться, Эля – отец Абрама Ильича, понял, что деловым людям в этой стране разворота не дадут. И пошел учиться на четырехмесячные курсы бухгалтеров. А потом, по совету умных людей, уехал подальше от тех мест, где знали о его богатстве. Оказался в горной Киргизии. Там и родился в семье Гольдиных мальчик, которого решили назвать Абрамом. Пошли регистрировать ребенка. Но женщина, занимавшаяся регистрацией, стала советовать Гольдиным подобрать другое имя. Мол, Абрам – имя старое, библейское, а мы строим новую жизнь, в новой стране. Так что советуем и ребенка назвать новым именем. Но Эля был непоколебим. “Моего деда звали Абрам, – сказал он. – И в память о нем я обязан назвать ребенка Абрамом”. Уговаривали его долго, видят – бесполезно. Записали ребенка  Абрамом. А вот насчет отчества – Эльевич – получился настоящий казус. “Не будем записывать такое отчество, – категорично сказали родителям малыша. – Требуем записать его в честь вождя мирового пролетариата – Ильичем”. Эля хотел возразить, но понял, что здесь ему могут пришить политическое дело и, тяжело вздохнув, согласился.

Женщина-киргизка, вдохновленная идеями Октябрьской революции, но плохо знавшая русский язык, стала с усердием писать отчество малыша. Через пару минут она протянула документ родителям, и те прочитали “Абрам Иллыч”.

С тех пор и ходит по миру человек с паспортом, выписанным на имя Гольдина Абрама Иллыча.

В начале пятидесятых он, хорошо учившийся в школе, решил поступать в Московский авиационный институт. Но это были времена, когда на страну волнами накатывались антисемитские процессы и поступить в престижный столичный вуз еврею было крайне тяжело. Так Гольдин оказался студентом Московского института химического машиностроения. (Были институты, негласно открытые для еврейских абитуриентов. Среди них: институт стали и сплавов, институт химического машиностроения, институт нефти и газа. Сегодня удивляются – откуда среди богатых людей, занимающихся нефтью и газом, так много евреев? “Наверное, они хитрые, знали, что пройдут десятилетия – нефть и газ начнут приносить большие деньги”, – утверждают эти люди, забыв, в какие институты нам “разрешали” поступать учиться.)

Абрам Иллыч после вуза стал работать на заводе в Северодонецке. Трудился до конца 80-х годов. Так и не завел семьи. И перебрался в Гомель, где жил в это время его отец. Вот у такого человека мы были в гостях в первый вечер нашей поездки.

Назавтра наш путь лежал в Наровлю. Давид Симанович волновался перед этим выступлением. Хотя в последние годы он выступает иногда по два раза в день и перед аудиторией чувствует себя уютнее, чем в одиночестве. Но поездка и выступление в Наровле для него были особенными. Здесь он родился, учился в школе, здесь похоронены его родители, здесь живут его родственники. И юбилейный семьдесят пятый год жизни Давид Симанович начинал с выступления на родине.

В Наровле нас ждали. Небольшой зал районной библиотеки был полон. Пришло несколько пожилых людей, тех, кто помнил еще родителей поэта, пришли все его родственники. Евреев в Наровле осталось всего десять человек. Местная интеллигенция была представлена учителями, работниками архива, музея, районной газеты. На первых рядах сидели старшеклассники – учащиеся местной Школы искусств, находящейся рядом с библиотекой.

– Хорошо, что пришли школьники, – сказал после выступления, когда мы ехали в машине и он прокручивал в голове события дня, Давид Симанович. – Пройдут годы, вспомнят, что был у них такой земляк.

Симанович подарил библиотеке свои книги. Что-то уже стояло на книжных стеллажах в Наровле. Поэт приезжал сюда много раз. Но всего собрания сочинений не было.

Я тоже подарил библиотеке и районному этнографическому музею журналы “Мишпоха”. В одном из них была опубликована “Наровлянская история” Бориса Хандроса. Киевский писатель, недавно скончавшийся, автор двухтомника “Местечко, которого нет”. В первом томе есть “наровлянская” глава. В начале пятидесятых Борис Хандрос работал учителем в Наровле. Этот красивый городок на Припяти был ему дорог.

С подачи Давида Симановича журнал не раз обращался к наровлянской теме. Здесь публиковался Исаак Боровик. Надеюсь на публикацию кого-то из семейства Якова Коломинского – доктора наук, одного из самых видных психологов Беларуси. И Яков, и Исаак – друзья детства и юности Давида Симановича.

После выступления в библиотеке мы поехали на наровлянское еврейское кладбище. Старых, довоенных памятников почти не сохранилось. Многие были разрушены, а часть – увезена немецкими оккупантами. Они использовали памятники как стройматериалы, а те, что были получше, из гранита или мрамора, отправили в Германию.

Мама показывала Давиду место, где похоронен ее отец. Это было в первые послевоенные годы. Памятника не осталось, на месте захоронения только безымянное бетонное надгробье. Давид Симанович, приезжая на кладбище, каждый раз писал краской на нем имя и фамилию деда – Давид Городецкий. И вот сейчас, когда мы пришли на кладбище, рядом с могилой деда увидели осколок памятника, и на нем выбита дата 5 августа 1926 года.

– Скорее всего, это осколок от памятника, который поставили деду. Но откуда он взялся? Раньше его здесь не было, – уверял и меня, и свою племянницу Давид Симанович. – Не было, когда были живы родители и я обязательно приезжал в Наровлю каждое лето, не было и три года назад, когда я последний раз был на кладбище. А теперь осколок памятника лежит рядом с могилой деда. Откуда и каким образом он мог оказаться здесь? Мистика какая-то…

Мама Года работала в Наровле провизором. Окончила в далеком 1922 году курсы аптечных работников в Киеве и потом всю жизнь лечила своих земляков таблетками и микстурами. В местечке все знают друг друга, а Году-аптекаршу знали тем более. Каждому приходилось к ней обращаться.

Давид Григорьевич рассказал мне историю, которая произошла задолго до его рождения. Возможно, она придумана или додумана. Но где вы видели, чтобы через восемьдесят лет устный рассказ, или, по-еврейски, майса остался в своем первозданном виде?

Года Городецкая оканчивала учебу в Киеве и должна была вернуться в Наровлю. Везла в местечко из большого города покупки, подарки. Багаж был большой, и она хотела, чтобы ее встретили, а поэтому послала домой телеграмму. “Приезжаю 23 Года”. Поскольку каждое слово в телеграмме стоило деньги, Года решила сэкономить и обойтись без лишних слов и знаков препинания. Но все дело в том, что телеграмма была послана 22 декабря. И родители, получившие ее, были в полном недоумении, когда приезжает их дочь. Если в следующем 23 году, то какого числа?

Ох, уж эти еврейские имена, кажущиеся нам сегодня смешными.

На кладбище Давид и его племянница Броня первым делом пошли к могиле Годы и Гирша Симановичей. Отец был из небольшой деревни Вербовичи, что недалеко от Гомеля. Много учиться ему не пришлось, он всю жизнь проработал заготовителем. Ездил на лошади по деревням, развозил промтовары и обменивал их на продукты. Прожил долгую жизнь – 95 года. Прожил бы и дольше. Гирш привык каждый день работать, что-то мастерить, строгать, пилить. А в коммунальной квартире для мастерового и активного человека уже не было того раздолья. И он сник.

Потом Давид Григорьевич ходил между рядами могил,  искал, где похоронены родители его знакомых.

– Исаак будет звонить мне из Америки, – говорил он. – Я должен ему сказать, что был на кладбище…

Племянница все время спрашивала:

– А вот этих ты помнишь?

Давид Григорьевич недоуменно качал головой. Все же прошло пятьдесят пять лет, как он уехал из Наровли учиться в Минск в университет. А племяннице, которая всю жизнь прожила в местечке, казалось это странным: как это не помнит своих земляков.

– Они же жили по Советской улице, – говорила она.

Потом мы подошли к памятнику евреям Наровли, погибшим в годы войны. Здесь похоронены свыше 150 человек, расстрелянных в 41-м году.

Уже после поездки я раскрыл книгу “Памяць. Нараўлянскi раён”, которую подарили нам после выступления работники райисполкома, и прочитал главу “Вырашэнне яўрэйскага пытання”.

Вот воспоминания очевидца тех страшных событий Полины Дорофеевны Бушелевой: “…сперва у всех граждан еврейской национальности изъяли имущество, под страхом смерти запрещали не только продавать или давать им продукты, но даже с ними разговаривать. Однажды в Наровлю приехал отряд из Хойник и приказал всем евреям собраться в доме гражданина Фридмана Абрама, якобы на собрание. Меня, поскольку мой муж был евреем, тоже позвали туда. Было это вечером. В дом, куда собрались, ворвалась полиция, разбили лампу и начали прикладами избивать людей. В небольшой комнате было больше ста человек: старики, женщины и дети. Поднялся душераздирающий плач. Так как лампу разбили и стало темно, многим удалось убежать. Месяц спустя после этого, в 20-х числах ноября 1941 года, снова собрали всех граждан еврейской национальности в тот же дом. Сгоняли всех, начиная от глубоких стариков и кончая грудными детьми. Оттуда их погнали на еврейское кладбище. Больных, которые не могли передвигаться, укладывали на возы, и на кладбище всех расстреляли. На следующий день начали искать всех тех, кого не удалось найти накануне, и также расстреляли. В том числе и сына моего мужа
12-летнего мальчика Бушелева Арона”.

В книге приводятся воспоминания других очевидцев, такие же жуткие и не укладывающиеся в сознании. А потом приводится список жителей Наровли еврейской национальности, расстрелянных фашистами в ноябре 1941 и в 1942 году.

Этот же список, как мне представляется, далеко не полный, выбит на памятнике.

В библиотеке Давид Симанович читал стихотворение, посвященное памяти своих земляков – безвинных жертв Катастрофы.

Поздняя занялась заря        
над простором стылой земли.        
Двадцать второго ноября     
семьями их привели.
Под дулами     
и штыками,     
под пулями –     
к черной яме.
Газманы – десять человек.   
Штрикманы – десять человек.        
...маны, ...штейны...  
Еще крепки,     
женщины, дети и старики,   
чей долог век и короток век.
Приказали       
стать по одному.       
Стреляли –      
и было все в дыму.
Фашист-палач  
кутался в плащ.        
Орал полицай –
звериный рев:  
– Был вам Шабат,      
будет шабаш –
одна могила на сто жидов... 
И долго дышал засыпанный ров...   

У евреев, живших в Восточной Европе, был обычай: выходя с кладбища, они срывали траву и трижды бросали ее через левое плечо. У кладбищенской ограды в Наровле росли желтые бессмертники. Люди срывали их и бросали через плечо. Воскреснув из детских воспоминаний, родился поэтический образ желтых бессмертников детства. Так назвал Давид Симанович книгу своих воспоминаний о детстве и юности.

У знатоков идишистского фольклора я не раз спрашивал: “Откуда пошел такой обычай?” “Наше горе должно остаться на кладбище”, – объясняли мне. Но более конкретного ответа я так ни от кого и не услышал.

Из Наровли наш путь лежал в Ельск. Расстояние небольшое. Красивая дорога, ухоженные автостоянки, места отдыха. Ехали не больше часа. Приятно светило солнце, когда остановились у дома Марии Ефимовны Вайнблат. У калитки нас встретили женщины и поприветствовали на идише: “Мит а ёнтоф” (С праздником). Позднее я узнал, что еще лет тридцать назад многие на этой улице разговаривали на идише. Последней чертой для еврейского языка в этом, да и в десятках других белорусских местечках, стали шестидесятые – начало семидесятых годов, когда старшее поколение, к которому принадлежала и мама Марии Ефимовны – Риша, стало уходить в мир иной. А вместе с ними безвозвратно исчезал из бывшей черты еврейской оседлости язык идиш.

Сегодня в Ельске живет пару десятков евреев и, наверное, все, кто мог, пришли в дом Марии Ефимовны Вайнблат.

В городе нет официально зарегистрированной еврейской общины, но у живущих здесь евреев есть общие интересы, проблемы, их надо обсуждать, решать по мере возможности. Решительная и волевая женщина Мария Ефимовна стала негласным лидером местных евреев. Она ходила в райисполком и требовала, чтобы привели в порядок старое еврейское кладбище. Занималась этим не только Мария Ефимовна, ходили к местному начальству и другие женщины (почему-то женщины оказались активнее в этом вопросе), но довести дело до результативного финала сумела именно она. Многие местные жители считали: “Ну, кому надо старое кладбище... Хоронят на новом, да и там, извините, за прямоту, осталось «засеять» всего несколько соток. А на старом кладбище последние захоронения были сделаны в конце пятидесятых годов. Детей многих из тех, кто там лежит, уже нет на белом свете, а внуки не помнят, где жили их предки. А она ходит, и просит, и требует”.

Мария Ефимовна думала по-другому. Люди обязаны помнить о тех, кто был до них, кто дал им жизнь. И это не надо объяснять ни с помощью логики, ни с помощью других наук.

Райисполком пошел навстречу. Территорию вокруг кладбища привели в порядок за счет бюджетных денег. “Внутри, – сказали Марии Ефимовне, – нанимайте людей, платите им, пускай косят траву, приводят в порядок могилы”. Как будто те, кто покоится на этом кладбище, не строили город, не восстанавливали его после войны, не учили детей в школах, не лечили больных. Как будто хоронить людей привозили откуда-то издалека, и то, что внутри кладбища, – это не наше дело.

Оставшиеся в городе евреи собрали деньги, наверное, что-то помогли те, кто сейчас живет за рубежом, и занялись благоустройством. Мария Ефимовна лично ходила и следила, как работали люди. И это в ее без малого восемьдесят лет. Говорят, командовала людьми, как армейский старшина. Сказался довольно продолжительный опыт работы директором районной вечерней и заочной школы. Пока не привели на кладбище все в порядок по ее разумению, не рассчиталась и не отпустила никого с работы.

А потом местные евреи добились, чтобы на старом кладбище райисполком поставил памятник евреям Ельска, расстрелянным в годы войны. И снова с челобитной ходила Мария Ефимовна, а когда понадобилось, письма писала ее дочь Бэлла. Ельский райисполком пошел навстречу и поставил памятник. Я не много мест знаю в Беларуси, где подобные памятники поставлены за деньги города или района. Обычно власти, в меру возможностей, помогают, но когда касается затрат, говорят: “Соберите среди своих – объявите сбор”. Так было и в первые послевоенные годы, когда собирали по копеечкам, так происходит и теперь, когда научились подключать зарубежные фонды.

Я хотел съездить на кладбище и сфотографировать памятник.

– Подождите, – сказала Мария Ефимовна. – Пока у памятника сделали временное ограждение. Я добьюсь, чтобы там сделали благоустройство. Потом и сфотографируете.

– Обстоятельный человек, – подумал я. И еще много раз за этот вечер имел возможность в этом убедиться.

И раньше евреи приходили в дом к Вайнблатам: поговорить о жизни, вспомнить общих друзей. А когда с помощью гомельского Хэсэда стали проводиться “Теплые дома”, привозиться гуманитарная помощь, никто долго не сомневался в выборе места встречи – у Марии Ефимовны. Сюда же заезжают и земляки из Израиля, Соединенных Штатов, правда, не так уж часто наведывающиеся в Ельск. Даже еврейская художественная самодеятельность, приезжавшая из Мозыря, выступала в доме Вайнблатов. Это событие оставило хорошие воспоминания у не избалованных жителей Ельска.

Мария Ефимовна живет вдвоем с дочерью Бэллой. Девочку воспитывала одна. Очень скоро поняла, что она и ее муж – разные люди, и вернулась с Урала на родину. Бэлла хорошо училась, была душой школьной компании, но болезнь внесла коррективы в ее жизнь. Она несколько лет не ходила в школу, потом мама ежедневно возила ее на занятия в Мозырьский педагогический институт.

Бэлла по образованию филолог. Работала в той же школе, где директорствовала мама. И одно из самых ярких воспоминаний ее жизни: как после урока, где Бэлла рассказывала о женских характерах в романе Льва Толстого “Война и мир”, класс стоя аплодировал ей.

…Первым делом нас усадили за стол. Было много вкусной еды. В перерывах между беседами о журнале и чтением рассказов, я “налегал” на цимес. Не часто приходится кушать это еврейское блюдо из тушеной моркови. К тому же, я впервые отведал полесский вариант цимеса с мучными галушками.

Работники гомельского Хэсэда вскоре стали развозить посылки по домам тех, кто сам не в состоянии прийти за ними, и проводить анкетирование людей, нуждающихся в уходе на дому. 

Давид Симанович читал стихи на еврейские темы и стихи, написанные на идише.

За столом сидели в основном люди солидного возраста. Самой почтенной – Татьяне Мееровне Пискуновой, исполнилось 94 года. Были представители разных профессий: медсестра, бухгалтер, но большинство – педагогов. Иногда казалось, что попал на педсовет.

Из застольных разговоров я узнал, что большинство из собравшихся женщин замужем за русскими или белорусами. Идиш многие не только не помнят, но и не знают даже десятка слов.

Всякий раз у меня вызывает удивление, когда люди, родившиеся в местечках еще до войны, говорят, что ничего не понимают на идише. Или они по-прежнему, как это было модно в пятидесятые годы, демонстрируют национальный нигилизм, или действительно советская власть так смогла выкорчевать неугодное ей, что и следа не оставалось.

Потом свои стихи на русском языке и на идише читала Бэлла.

Уже после застолья, когда работники гомельского Хэсэда решали вопросы со своими подопечными, мы с Марией Ефимовной остались вдвоем и разговорились. Она рассказывала о своей жизни.

– Родители назвали меня библейским именем Мирьям, а отца звали Хаим. Но жизнь поменяла наши имена.

Папа был сапожником. Мирный человек, с мягким характером, а воевать ему пришлось много. Призвали в Красную Армию в 39-м году, когда присоединяли Западную Белоруссию и Украину. Потом пошел на Великую Отечественную и погиб в 43-м году на Украине.

Мы вернулись в Ельск в 44-м, сразу, как освободили город. Мама, ее звали Риша, была портниха. Она ходила за четыре километра в деревню Богутичи и вручную шила кожухи. Представляете, что это за труд? Но нужны были деньги, чтобы восстанавливать дом.

Когда Мария Ефимовна рассказывала про маму, я почему-то вспомнил стихотворение Некрасова про русских женщин, которые могли коня на скаку остановить и в горящую избу войти. И Риша, и Мария Ефимовна по силе характера вряд ли уступили бы кому-то из этих женщин.

Дом Вайнблаты поставили хороший, просторный, светлый.

Риша была религиозной женщиной. Каждый год вместе с сестрой ездила молиться в местечко Овруч на могилу цадика.

– Мама была из хасидов? – спросил я.

– Нет, нет, – быстро ответила Мария Ефимовна. – Мы никакие не хасиды.

Наверное, слово “хасид” показалось ей ругательным.

– Но мама ездила на могилу цадика, – по инерции сказал я.

– Мы не хасиды, – снова ответила Мария Ефимовна. – Мы просто евреи. Мама соблюдала кошрут, ходила ин шул (синагога – идиш). – Время от времени Мария Ефимовна вставляла в разговор еврейские слова. – Мама была очень набожной женщиной, и Бог ей дал хорошую и добрую энергию.

Я улыбнулся, когда услышал в одном предложении слова про Бога и энергию. Но, наверное, это следы цивилизации.

– Если у кого-то болели зубы, – продолжала рассказ Мария Ефимовна, – к маме приходили и говорили: “Риша, помоги”. Она девять раз гладила руку человека своими руками и при этом считала на идише (она вообще чаще говорила на идише, а по-русски разговаривала очень смешно, неправильно произносила слова, неправильно ставила ударения). Мама считала медленно: “Эйн, цвей, дрей…”. После счета “девять” ее передергивало, как будто проходил разряд тока, она отходила в сторону, и человеку становилось легче.

– Она лечила заговорами? – спрашиваю я.

– Нет, нет, нет, – снова быстро отвечает Мария Ефимовна. – Она не знала никаких заговоров. У нее просто была добрая энергия. Она помогала всем, только внучке своей не смогла помочь.

По-видимому, слова “заговор” Мария Ефимовна боится. Это слово, по ее мнению, относится к колдунам, ведьмам, другим посланникам потусторонних сил, а ее мама Риша была добрая еврейская женщина.

– Сглаз у нас в Ельске снимал Миневич. Он знал всякие старинные заговоры. Если кого-то сглазили, вели к нему. Он шептал что-то на ухо и сглаз снимал. Я к нему Бэллу водила, – сказала Мария Ефимовна и тяжело вздохнула.

Бэлла, когда вышла замуж за еврея с Украины, тоже ездила в Овруч на могилу цадика. Вероятно, просила о здоровье. Не знаю, помогла ей эта поездка или нет, но в вере она не разочаровалась. Сейчас заочно учится в институте изучения иудаизма. Причем, насколько я понял, проникновение в религию, ощущение себя причастной к миру иудаизма приносит ей радость.

У Марии Ефимовны и Бэллы еврейский религиозный дом – единственный в Ельске. Это касается и кошерной пищи, и соблюдения субботы, и праздников.

– Раввин Урицкий обещал приехать к нам, прибить к дверям мезузу, но так пока и не приехал, – сказала Бэлла.

– Прибейте сами, – посоветовал кто-то.

– Нет, – уверенно сказала Бэлла. – Это может сделать только раввин.

Назавтра нас встречал Мозырь. Город удивительной красоты. Раскинувшийся на холмах, он напоминает рельефом альпийские города. Не случайно этот район называют “белорусской Швейцарией”. Если бы не Чернобыль, думаю, от туристов не было бы отбоя. Но страшная трагедия как дамоклов меч висит над этим краем. Хотя местные жители настолько свыклись со своим положением, что стараются не обращать на него внимания.

Мы ехали по белорусской горной дороге в мозырьский благотворительный центр “Хэсэд Эммануил”, в клубе которого должна была состояться очередная встреча.

Помещение на первом этаже многоэтажного дома. Особенно не разгуляешься, если учесть, что все еврейские организации города нашли здесь для себя место, но, как говорится, чем богаты, тем и рады.

На встречу собрались люди разных поколений: и те, кто помнит довоенный Мозырь, и те, кто родился в начале девяностых, уже после развала Советского Союза.

Был третий день праздника. На журнальном столике стояла Ханукия. И самые почтенные участники встречи, и самый молодой любитель литературы, тринадцатилетний Максим, зажгли свечи.

Слушали нас, как мне показалось, с интересом. Руководитель Хэсэда Бэлла Яковлевна – энергичная женщина, до этого работавшая педагогом на Севере, сказала:

– У многих представление, что литературные встречи для избранных людей, это скучно для широкой аудитории. Сегодня вы показали, что это не так. Полтора часа пролетели незаметно. Мы готовы слушать вас и дальше.

Дальше, по традиции, читали стихи местные любители поэзии. У Сони Голод нет специального образования, да и несколько классов обычной школы она заканчивала еще до войны. Стихи стала писать в очень приличном возрасте. Важно, что у человека есть стремление к творчеству. И в этом тоже заслуга благотворительных организаций. При них работают клубы, кружки. Люди перестают остро воспринимать гнетущее одиночество. Потом, специально для нас, Георгий Герштейн спел песню “Мое местечко”. От волнения восьмидесятилетний уроженец Ельска несколько раз забывал слова. Но с помощью зала все же спел песню. Георгий Иосифович – участник ансамбля, который называется, как и наш журнал, “Мишпоха”.

Интересные и, может быть, самые продуктивные минуты общения – сразу после выступления, когда подходят люди и начинают рассказывать о себе, предлагать темы для публикаций или спрашивать, о чем ты и вовсе никогда не слышал. Причем, зачастую, говорят все сразу. И насколько я понимаю, людям не так уж необходим твой ответ, гораздо важнее высказаться самим.

Когда я услышал о враче Эммануиле Кенигсберге, в честь которого назван “Хэсэд Эммануил” в Мозыре, я растерялся, не поняв, о ком идет речь. Вероятно, сработал стереотип: Эммануил Кант из Кенигсберга. С какими только еврейскими фамилиями не сталкивался: Париж, Лондон, Берлин, а вот теперь и столица Восточной Пруссии – Кенигсберг. Я переспросил, о ком идет речь. Мне стали обстоятельно рассказывать, и даже сообщили, что в Израиле живет дочь Инна, которая опубликовала об отце несколько статей, а в Минске сын – врач-профессор Яков Эммануилович Кенигсберг.

В конце двадцатых годов выпускник Киевского медицинского института, бывший матрос Балфлота Эммануил Кенигсберг получил назначение на работу – заведующим районной больницы в местечко Житковичи. Потом была работа в Турове, куда к нему приехала жена – тоже выпускница медицинского института Фрида Бродская. За этот поступок киевские Бродские прозвали Фриду “декабристкой”.

Через несколько лет молодая семья переехала в Мозырь. Хотелось жить в большом городе, да и кроме того, Мозырь славился врачами. Известный хирург Франц Викентьевич Абрамович, проводивший уникальные для того времени операции, собирал в своем отделении молодых хирургов, готовил учеников.

Когда на Украину обрушился страшный голод тридцатых годов, многие беженцы подались в Белоруссию, где все-таки можно было чем-то пропитаться. Началась эпидемия сыпного тифа. Однажды с поезда сняли человека в бессознательном состоянии. Доставили в больницу. Он был болен тифом. Его нужно было раздеть и помыть, но санитарки, испугавшись вшей, убежали. В это время по лестнице спускались в приемный покой доктора Абрамович, Кенигсберг и медсестра Берта Крейнина. Вместе с дежурным доктором Шварцем они раздели больного, вымыли его. Вещи сожгли. Вшей было так много, что одежда трещала. Несмотря на принятые меры, больной умер. А вслед за ним тяжело заболели сыпным тифом Абрамович, Кенигсберг и Шварц. Когда Эммануил Яковлевич пришел в себя, он услышал за окном траурную музыку – хоронили его учителя Франца Викентьевича Абрамовича.

В довоенной квартире Кенигсберга висел портрет красивого старика с интеллигентным лицом и длинной седой бородой – Франца Абрамовича.

Эммануил Яковлевич был назначен заведующим хирургическим отделением и главным хирургом Полесской области. Теперь уже он обучал молодых врачей. Много публиковался в медицинских журналах. Накануне войны защитил кандидатскую диссертацию.

Потом война. Операции под бомбежками. Волховский фронт. Прорыв блокады. Войну Эммануил Яковлевич закончил в Чехословакии. Демобилизовался. Снова работал главным хирургом Полесской области.

В конце 1952 года в Белоруссии готовилось свое «дело врачей». Минск ни в чем не хотел отставать от Москвы, а может быть, было распоряжение из ЦК КПСС? Почему-то для громкого антисемитского процесса был выбран именно Мозырь. Наверное, чтобы показать: сионистская опухоль пустила метастазы по всей стране, от Москвы до самых до окраин, и евреев надо немедленно выселять в Сибирь и на Дальний Восток.

В мозырьский отдел КГБ поступило заявление от группы молодых врачей, проходивших интернатуру в Полесской областной больнице.

Этот факт мало известен в истории, поэтому я расскажу о нем подробнее. Молодые доктора утверждали, что главный хирург Полесской области, заведующий хирургическим отделением, кандидат медицинских наук Эммануил Яковлевич Кенигсберг, заведующий терапевтическим отделением Семен Абрамович Шварцман и стоматолог Рубенфельд проводят опыты на несчастных людях и залечивают их до смерти. В частности, Кенигсберг во время операции умышленно зарезал молодого солдата. А слава этих “убийц в белых халатах” объясняется тем, что они хорошо лечили исключительно евреев. В больнице тогда работали два патологоанатома: пожилая еврейка и молодой врач. Он оказался среди авторов доноса.

С Кенигсберга, Шварцмана и Рубенфельда в КГБ была немедленно взята подписка о невыезде. Их отстранили от врачебной деятельности, проводились многочасовые допросы. Допрашивали и тех, кто работал вместе с ними. Несмотря на угрозы, медсестры Евгения Гуринович и Берта Крейнина не подписали заранее заготовленный от их имени донос. Но нервная система Берты Григорьевны не выдержала, и она попала в психбольницу. 

Кстати, о зарезанном солдате. В КГБ не все предусмотрели, и в газете появилось благодарственное письмо врачам от этого солдата, который спокойно жил после демобилизации в родной деревне.

Следствие продолжалось. Финал мозырьского “дела врачей” должен был быть таким же, как и у московского. Но первый секретарь Полесского обкома партии Герой Советского Союза Владимир Елисеевич Лобанок не верил в виновность врачей, санкцию на их арест не давал и потребовал созыва республиканской медицинской комиссии. Из Минска пригласили профессора Петра Петровича Маслова, порядочного и мужественного человека. Он понимал, чем грозят ему профессионально честные результаты проверки. Но не подписал обвинительного заключения.

В самый разгар “дела” пришла весть о смерти Сталина. Следствие сразу замедлилось, а потом прекратилось вовсе. Молодые врачи, подписавшие письмо в КГБ, каялись и говорили, что их заставили это сделать.

Эммануил Яковлевич Кенигсберг всю жизнь с теплотой и благодарностью отзывался о профессоре Маслове и Герое Советского Союза Лобанке.

В конце марта 1953 года Полесская область была расформирована. Эммануила Кенигсберга назначили главным хирургом Гомельской области. Это была полная реабилитация и даже повышение по службе, так как Полесская область вошла в состав Гомельской.

Так закончилось белорусское “дело врачей”.

Было приятно узнать, что имя врача-подвижника Эммануила Яковлевича Кенигсберга помнят, в честь него названа мозырьская благотворительная организация.

На учете в гомельской благотворительной организации “Хэсэд Батья” почти 2700 человек, из них более трехсот живут в области.

– За месяц накручиваем несколько тысяч километров, – рассказывал нам Николай – водитель микроавтобуса. – И посылки развозим, и лекарства, если надо, оказываем экстренную помощь.

За эти дни мы узнали много историй о подопечных благотворительной организации. Иногда эти рассказы были анекдотичные. Но чаще – это печальные повествования о тяжелых судьбах, о несбывшихся надеждах, о перечеркнутых жизнях.

Под опекой работников организации “Хэсэд Батья” и те евреи, которые находятся на лечении в психоневрологических диспансерах. Иногда это лечение определено на всю оставшуюся жизнь.

– Наша подопечная, бывшая учительница, окончила Лоевское педучилище, – сказала Аня, когда мы подъехали к больничным корпусам, расположенным в глубине двора.

И увидев непонимание на моем лице, стала объяснять.

– Она неплохо училась. Вышла замуж. Муж оказался настоящим садистом. Избивал ее, часто бил по голове. И как следствие этих побоев – приобретенная шизофрения.

– Почему не развелась? Почему не обратилась в милицию? – спросил я.

Вопрос, как и следовало ожидать, повис в воздухе.

– Здесь же, вместе с ней, ее мама. Она пожилая женщина. Всю жизнь трудилась рабочей. Не захотела оставлять одну дочь. А дочь иногда бывает очень агрессивной…

– Дочка читает? – спросил я. – Можно передать ей журналы?

– Cами увидите, – сказала Аня. – Она выйдет к нам.

Пока Аня ходила, я наблюдал, как по двору прогуливались больные. Зрелище не для слабонервных.

Из проходной вместе с Аней вышла симпатичная женщина, моложе средних лет, приветливо улыбнулась нам. Забрала продуктовые передачи, поблагодарила за журналы. Больные, для которых приезд незнакомых людей, – это настоящее событие, стали махать нам руками, что-то пытались сказать… И еще острее почувствовался трагизм сломанной жизни бывшей учительницы.

В Корму – небольшой районный центр – мы приехали под вечер. Пока разгружали посылки для подопечных Хэсэда, и вовсе стемнело.

– Хотела заехать к нашим подопечным, мы называем их “брат с сестрой”, – сказала Аня. – Но уже не успеем. В другой раз непременно надо повидаться.

Когда на дороге и в машине темно, надо поддерживать разговор – это непременное правило автомобильных путешествий. Чтобы водителю было веселее, а то ведь после трудного дня можно и вздремнуть за рулем. Да и время быстрее летит. Я стал расспрашивать у Ани про брата и сестру, которых она хотела увидеть.

– Мы помогаем, как можем, и посылками, и кормим в столовой. Вы бы заглянули в их дом... Страшно становится, в каких условиях живут люди. Дом врос в землю по окна, пол местами провалился. Зимой холод, ветер гуляет. Одна лампочка под потолком, и та чуть светит.

– А как эти люди оказались в таком положении? – спросил я.

– Сестра одинокий человек, инвалид, ее пенсии чуть хватало на жизнь. А тут брат появился. Он тоже пожилой человек. Приехал на похороны родственника. Так и остался в Корме. Рассказывает, что всю жизнь проработал в Волгограде. Что там ему должна быть начислена пенсия. Но так и не едет оформлять документы. Живут с сестрой на одну ее пенсию. И половину этих денег он тратит на газеты и журналы. Сейчас это стоит немало, а он целыми днями лежит на продавленном диване и читает. Все время повторяет, что будет оформлять документы на отъезд в Израиль…

В каждом местечке обязательно был свой философ и персонаж со странностями. Иногда эти роли доставались одному и тому же человеку.

Меняются времена, а мы все те же. Слава Богу, есть кому позаботиться и о местечковых философах, и о неприкаянных, неприспособленных к жизни людях.

Журавичская история со счастливым финалом, и ее приятнее рассказывать. Жила в местечке одна единственная, оставшаяся от некогда многочисленной еврейской общины, пожилая женщина. Домик на окраине местечка знавал и лучшие времена, а сейчас держался на честном слове. Женщина доживала свой век и не мечтала о другой жизни. Но не было бы счастья, да несчастье помогло. Однажды она пошла в колодец за водой, поскользнулась и сломала ногу. Не дай Бог, одинокому человеку болеть. А уж когда лежишь неподвижная и ухаживать за собой не можешь – это и вовсе трагедия.

В Израиле у женщины жили родственники, когда-то уехавшие из Журавичей. Пока не случилось несчастье, они не часто писали друг другу. А здесь больная женщина решилась на крайний шаг. Она написала: “Не заберете, покончу жизнь самоубийством. Дальше так жить не хочу”. И то же объявила работникам гомельского “Хэсэда“. Израильские родственники немедленно сообщили, что согласны принять больную. Но ее надо было доставить сначала в Минск в посольство для оформления документов, потом в аэропорт. На помощь пришли работники благотворительной организации. Вместе с представителями других благотворительных и религиозных фондов они помогли женщине улететь в Израиль.

– В Израиле ей сделали удачную операцию, – рассказывает Аня. – Она недавно прислала фотографию. Поправилась, похорошела.

– Сейчас заедем, покажу ее домик, – сказал Николай.

Мы съехали с магистрали на какую-то местную дорогу. Николай направил фары на старую изгородь, а за ней… На земле валялись бревна и битый кирпич – остатки дома последней еврейки в местечке Журавичи…

Дорога всегда преподносит сюрпризы. На то она и дорога. Но такого я не ожидал. Сейчас, когда все говорят (и это соответствует действительности), что евреи в Беларуси – стареющая нация, познакомиться в маленьком районном центре, рядом с чернобыльской зоной, с еврейской мамой-героиней, родившей и воспитавшей восьмерых детей, – это действительно уникальный случай.

Когда-то в местечковых еврейских семьях было шесть – восемь, а то и больше, детей… Мы тщательно выполняли библейское предписание: плодитесь и размножайтесь. Но пришли другие времена. И двое детей в семье стало считаться “много”.

Да и кроме того, регион этот, – не самый благоприятный. Мы ехали по шоссе, и Николай то и дело говорил: “Вот здесь была деревня, снесли и закопали… Вот здесь…”. А потом в Чечерске он приостановил машину у памятника выселенным и снесенным деревням.

Светлана Долгоновская (фамилия по мужу, девичья – Кац) живет недалеко от этого памятника. Впрочем, в Чечерске все недалеко друг от друга. Когда подъехали к дому, следом за нами остановилась легковая машина.

– Светлана приехала, – сказала Аня.

Из машины вышла женщина средних лет, уверенная в себе, и сказала:

– Только что из аэропорта. Отправляла очередную группу детей на оздоровление.

Мы познакомились. Светлана пригласила зайти в дом.

Первый раз за всю поездку я включил диктофон, потому что понял: имена восьмерых детей не запомню.

Светлана стала рассказывать:

– Старшие Аня, Наташа и Лена живут в Израиле. У Ани два образования. Она зубной техник и воспитатель детского садика. Наташа – повар. Училище оканчивала. Сейчас работает продавцом. Лена тоже по профессии повар. Лиле 23 года, она живет с семьей в Ирландии, по профессии программист-компьютерщик. У дочерей семьи, дети, они состоявшиеся люди. А младшие пока со мной. Володе – 21 год, Кате – 18 лет, Славе – 17, он ученик одиннадцатого класса. Хочет быть художником. Его работы выставлялись на выставках в Беларуси, России и Венгрии. А самому младшему Вите – 16 лет, он учится в десятом классе.

В Израиле живет и моя мама – Кац Нелли Моисеевна. Ей 73-й год. Папа Ким Яковлевич Кац умер в 1988 году. Они коренные чечеряне. А вот дед по отцовской линии из Нежина. До войны работал заведующим райздравотделом в Чечерске. В первые месяцы ушел на войну, был замполитом, попал в окружение. В плену был в лагере смерти “Заксенхауз”. Скрывался под чужой фамилией. Никто его не выдал.

– Есть ли среди моих родственников многодетные мамы? – Светлана повторила мой вопрос и улыбнулась. – Нет. Я одна такая. Правда, маленьких семей ни у кого не было. У мамы с папой четверо детей. Я с детства привыкла, что в доме детей должно быть много. Тогда жизнь полная. И у мамы в семье было шестеро детей: Баскины – Роберманы. Известные скульпторы Марк и Лев Роберман ее двоюродные братья. У папы тоже было две сестры, они умерли в эвакуации.

Светлана после школы работала в детском садике, потом была комсомольским деятелем, инструктором по стрельбе в ДОСААФ. (“Люблю этот вид спорта”, – подчеркнула она).

С 1986 года, после Чернобыля, Светлана стала активно заниматься общественной деятельностью. Она сотрудничает с шестнадцатью фондами, которые занимаются оздоровлением детей со всей Беларуси. Белорусские дети регулярно выезжают в другие страны, в том числе и в Израиль.

Светлана вышла нас провожать. Когда садились в машину, она сказала:

– Темно, а так бы съездили на кладбище. Там была такая красивая березовая аллея. Срубили на дрова.

Светлана и ее семья смотрят за порядком на еврейском кладбище. По праздникам у нее дома собираются евреи, оставшиеся в Чечерске. Их можно пересчитать по пальцам…

Четвертый день в Гомельской области. По плану Жлобин и Рогачев. Здесь, по меркам районных центров, большие еврейские общины. Только подопечных благотворительной организации более 70 человек в каждом из городов.

Жлобин делится на две части. Старый, видавший виды, городок и новый, выросший за последние десять лет. В новом – высотные дома, красивая планировка кварталов, один из лучших в республике Дворец спорта.

В “Теплом доме” собралось человек пятнадцать. И снова, в большинстве, бывшие педагоги.

Кто-то сказал: “Мне уже шестьдесят пять. А я впервые праздную Хануку”. Реакцией собравшихся был одобрительный смех: мол, понимаем, сами такие. Но женщина, пытаясь оправдаться, продолжала говорить: “А где я могла встречать Хануку – в детском доме?”. Быстро в уме произвел несложные математические действия и подсчитал – сорок первого года рождения. Стали понятны слова о детском доме.

Как оказалось, о “Мишпохе” собравшиеся больше слышали. Читали журнал немногие. А одна из наших собеседниц, все время интересовавшаяся здоровьем Арика Шарона, узнав, что мы не из Израиля, выразила удивление. Разве еврейский журнал издается не в Израиле?

Бэлла Давидовна Песина – коренная жительница этого города. Одно из первых ее воспоминаний о том, как дед, Авраам Дворкин, взял с собой в синагогу. И там, высоко подняв на руках, показывал всем, какая у него внучка.

– Мне этот эпизод часто по ночам снится, – сказала Бэлла Давидовна.

– Что-то осталось от старой синагоги? – спросил я.

– Даже следа не осталось. Синагога стояла там, где сегодня пересекаются Советская и Базарная улицы. В Жлобине было много синагог. Никто уже не помнит о них. И старое еврейское кладбище снесли. Мне вспоминается, что оно было на том месте, где построили Дворец спорта, но другие старожилы утверждают, что было чуть в стороне.

Встреча проходила в очень дружественной обстановке и оставила самые приятные впечатления.

Мария Смирнова работала учителем русского языка и литературы. Мама – Фаня Евелевна, ленинградка, блокадница. Отец Семен Борисович Шехтман – военный, фронтовик, продолжил учебу в Военной академии в Ленинграде. Там и познакомился с будущей женой. Служить уехали в Киргизию. Жили в многонациональном коллективе. Мария Семеновна с удовольствием вспоминает, как друзья родителей готовили сибирские пельмени, украинский борщ. “Жили, как одна большая семья”, – говорит она.

Мария Смирнова пишет стихи, издала книгу “След на земле”. Сначала она с улыбкой слушала, как мы рассказывали, читали, а потом, когда пришло ее время, сказала:

– У меня мало стихов, связанных с еврейством, но одно я прочту вам.

Она прочла стихотворение “Цорес” (горе – идиш). Это слово – одно из немногих, которые она знает на идише. Мария слышала его в детстве от мамы, когда отца скосил туберкулез, когда ушла в мир иной бабушка. И сегодня она просит у Бога только одного: чтобы было как можно меньше “цорес” в ее семье.

Приходит время, и все мы, такие правильные, такие прогрессивные, такие впередсмотрящие, начинаем повторять мам, бабушек и дедушек. И не только внешне, и не только словами, но и поступками, делами…

Борис Маковский выделялся в собравшейся компании. Он единственный мужчина, и как мне вначале показалось, несколько моложе остальных. Когда я узнал, что он, чудом выживший, малолетний узник Жлобинского гетто, я убедился – внешность зачастую обманчива.

…Борис родился незадолго до войны в семье Глаговских… Был четвертым, младшим ребенком. Когда ему исполнился годик, Жлобин был оккупирован немцами, а отец Глаговский Семен Исаакович, офицер милиции, погиб, защищая родной город.

В сентябре 41-го фашисты организовали в Жлобине гетто, отгородив от остального мира военный городок с двухэтажной казармой. Кстати, это здание сохранилось до сих пор и могло бы стать Мемориалом жертвам фашизма.

Почти восемь месяцев находились Глаговские в гетто. Узники умирали от голода и болезней. Фашисты расстреливали молодых и сильных, которые могли организовать сопротивление. Весной 42-го в гетто остались только старики, женщины и дети. В дни еврейских праздников фашисты начали окончательную ликвидацию гетто. Грузовые машины возили обреченных на смерть к противотанковому рву в Лебедевку. Пришел черед семьи Глаговских…

Когда машина подъехала к железнодорожному переезду, шлагбаум перекрыл путь. Охранники, в ожидании поезда, вылезли из машин покурить.

Рядом с машиной, на обочине, стояли женщины и дети из близлежащих улиц. Все знали, куда везут обреченных.

Когда загромыхал немецкий воинский эшелон, направляющийся на фронт, и охранники на время отвлеклись, мать Бориса Циля Шаевна перегнулась через борт машины и протянула ребенка:

– Спасите мальчика, – умоляла она.

Одна из женщин подбежала к машине, забрала ребенка и стала быстро уходить от переезда. Тина Васильевна Маковская знала, чем может обернуться ее доброта. Немцы расстреливали тех, кто прятал евреев. Но по-другому поступить не могла.

Тина Васильевна спасла не только Бориса. По Жлобину поползли слухи, что в ее доме прячут евреев. И спустя некоторое время в окно постучала 15-летняя Оля Соркина, сбежавшая из гетто. Соседи отправили и ее к Тине Васильевна. Сказали, что там не прогонят.

Маковская отвела девочку к жене своего брата, которая спрятала ее в сарае. Затем Олю удалось переправить в партизанский отряд, где она и пробыла до конца войны, сражаясь с оккупантами с оружием в руках.

После того как фашисты стали расстреливать детей, у которых евреем был только один из родителей, к Тине Васильевне пришла Надежда Горевая с сыном. У них муж и отец был евреем и воевал на фронте. Мальчика отвезли к дальней родственнице Маковской – Кушнер Александре. А сама Надежда Горевая ушла в партизанскую зону и пробыла там до освобождения.

В сентябре 1943 года Тина Маковская отправилась на встречу с партизанами, оставив маленького Бориса, который все это время жил с ней, на попечение своей  мамы – Ревяковой Александры Ивановны.

Полицаи, что-то проведав, организовали засаду в доме Маковской, но Тину Васильевну предупредили об этом. Чудом Александре Ревяковой с Борисом удалось обхитрить полицаев и бежать из Жлобина в деревню в 15 километрах от города. Откуда их забрала Тина Васильевна и отвела к партизанам, где они жили до освобождения Гомельщины.

Тина Маковская усыновила Бориса. Он носит ее фамилию, называл свою спасительницу мамой.

Праведница умерла в 1984 году и похоронена в Жлобине.

Учиться Борису Маковскому в институтах не пришлось. Работал рабочим, экскаваторщиком. Но с детства пристрастился к чтению книг. У Бориса Григорьевича прекрасные руки. Он готов сложить печь, сделать отопление.

Семья Бориса Маковского в середине девяностых годов уехала в Израиль на постоянное место жительства. Он, с его золотыми руками, нашел бы себе работу в новой стране. Но Борис Григорьевич остался в Жлобине. Причины, наверное, надо искать в душе этого человека.

От Жлобина до Рогачева полчаса езды. Рогачев – еврейский центр с многовековыми традициями. Еще в конце XVIII века здесь умножали свой капитал 52 еврейских купца. В Рогачеве возникла одна из первых в Беларуси хасидских общин.

Но была еще одна причина, по которой мы непременно хотели попасть в Рогачев. В этом городе родился и провел юношеские годы самобытный еврейский художник Анатолий Каплан. Через всю жизнь Анатолий Львович пронес любовь к своей малой родине. Как Шагал воспевал Витебск, так Каплан – свой Рогачев. Кстати говоря, одним из тех, кто благословил его на художественное подвижничество, был Марк Шагал. Я понимал, что напоминаю тех зарубежных туристов, которые приезжают в Витебск, чтобы увидеть город Шагала. Витебск живет и процветает, но из шагаловского в нем осталось одно название. Так и Рогачев только своим названием напоминает город, который вдохновлял Анатолия Каплана. И все же я хотел попасть в Рогачев…

Танхум (Анатолием он стал в Ленинграде) Каплун (такая фамилия была у отца) родился в этом городке в 1902 году. Его отец держал мясную лавку (“а ятке”, как говорили тогда на идише в Рогачеве). Она досталась ему по наследству. Кормила его не маленькую семью. И должна была кормить детей.

Танхум выбрал для себя путь художника. Живя в Ленинграде и гуляя по набережным Мойки и Фонтанки, он видел Рогачев и его жителей. 

– Откуда ты берешь персонажи для своих картин? – спрашивали у него.

– Они живут у меня здесь, – отвечал он и показывал рукой на сердце.

Когда во второй половине тридцатых городов в Ленинграде в Музее этнографии проводилась выставка художников из всех республик Советского Союза, никого не могли найти из Биробиджана. И тогда кто-то предложил: “Давайте выставим работы Анатолия Каплана про его Рогачев. Все решат, что это и есть еврейская республика”. Так и сделали.

В годы войны в Рогачевском гетто погибли все родственники Анатолия Львовича, кроме младшей сестры. Приезжать в Рогачев художнику больше было не к кому…

На встречу с нами пришло человек двадцать. Комната в одном из деревянных домов стала импровизированным зрительным залом.

Давид Симанович много рассказывал о Шагале, читал стихи, посвященные художнику. Я сказал, что наши города дали миру двух больших еврейских Мастеров: Шагала и Каплана. И, увидев реакцию моих собеседников, понял, что если о Шагале они что-то слышали, то фамилия Каплан им ничего не говорит.

Я спросил: “Может быть, в городе живут какие-то дальние родственники, или те, кто знал эту семью?”. Собравшиеся посмотрели на женщину, сидевшую у дверей.

– Наша фамилия Каплан, – сказала она. – Но о том человеке, о котором вы спрашиваете, я ничего не слышала.

Сегодня в разных странах мира выпускаются альбомы с репродукциями работ Анатолия Каплана,  выставки проходят в крупнейших выставочных залах, а в Рогачеве – городе, который вдохновлял его творчество, ничего не слышали о Мастере. Здесь это по-прежнему забытое имя.

Ничего не знают рогачевские евреи и о другом известном земляке – поэте и драматурге Шмуэле Галкине. Это одна из самых ярких личностей в идишистской литературе советского периода. Хоть бы когда-нибудь здесь провели литературный вечер, посвященный его памяти, вспомнили добрым словом. У него были и революционные циклы стихов, и ура-патриотические (кто из молодых поэтов не писал такие стихи в двадцатые и тридцатые годы?). Но поэт зазвучал во весь голос, как это ни странно, не в трибунных стихах, а очень личных – интимной и философской лирике. В 40-е годы Галкин активно участвовал в работе Еврейского антифашистского комитета. Был арестован, как и все его товарищи. И наверное, разделил бы их участь – был бы расстрелян. Но помог избежать этой доли... инфаркт.  Вот уж действительно, смех сквозь слезы.

Не вина людей, что они не знают прошлого своего народа. Это их беда. Евреи вместе с другими народами СССР попали под каток, который пытался из всех сделать общность под названием – “советский народ”. Впрочем, будем откровенными: многие из нас сами залезали под этот каток...

Статистика пытается быть точной наукой, хотя получается это далеко не всегда. И виновата в этом не только статистика. Переписи населения, например, не дают даже приблизительного ответа о численности евреев. Во-первых, евреи так и не решили, кого они считают “своим”, а кого – нет. Например, если ты еврей наполовину или на четверть, кем тебя следует считать? И к тому же, далеко не все евреи готовы публично подтвердить свое происхождение. Поэтому когда говорят, что в Беларуси осталось 25–27 тысяч евреев, одни советуют умножить эту цифру на два, другие – на три, а третьи и вовсе изобретают сложные математические формулы. Но умножай не умножай, эта цифра подтверждает, что осталось нас в Беларуси немного. Например, к началу войны еврейское население (официально подсчитанное) только Гомеля и Гомельской области, самой маленькой по своей территории из 10 довоенных белорусских областей, составляло 44 тысячи человек.

– Так что же? – спрашивают у меня. – Не для кого выпускать журнал?!

Я вспоминаю слова моей бабушки. Она говорила это по другому поводу, но, думаю, ее слова будут уместны. “Хоть для одного, хоть для большой семьи – все равно обед готовить надо”.

– Ну, хорошо, – соглашаются со мной. – Сами видели: ваши читатели, ваши слушатели – люди, в основном, пожилые. Еще год, еще пять лет и…

– Не торопитесь с выводами, – обычно отвечаю я. – Еврейская история не только непредсказуема, но и парадоксальна…

 

1
HLPgroup.org © Мишпоха-А. 1995 - 2011 г. Историко-публицистический журнал   
1