Место его уже не узнает его... ШУЛЬМАН А.Л. Последняя остановка


Шмуйла Мовшевич Мельцин и Беба Наумовна Левина - сенненские евреи, подопечные благотворительной организации "Хасдей-Давид".

Шмуйла Мовшевич Мельцин и Беба Наумовна Левина - сенненские евреи, подопечные благотворительной организации "Хасдей-Давид".

Чашникские евреи у памятника своим землякам - жертвам Холокоста. Деревня Красная Слобода. Фото 2006 г.

Леонид Лившиц у памятника евреям Толочина, расстрелянным в годы Холокоста.

Участница Великой Отечественной войны хозяйка "Теплого дома" Раиса Лившиц.

Памятник Израилю Мерлису на толочинском еврейском кладбище.

Евреи Толочина. Фото 2006 г.

Александра Васильевна Кузнецова.

Лев Абрамович Полыковский у самого старого захоронения, осуществленного в 1904 году, на еврейском кладбище Богушевска.

Памятник, иудеям и христианам Богушевска, погибшим от рук фашистов 5 сентября 1941 г.  Открыт 18 августа 2007 г.

Анна Михайловна Ронина.
Шульман А.Л. ПОСЛЕДНЯЯ ОСТАНОВКА.

В этот вечер по телевидению шли “Исторические хроники с Николаем Сванидзе”. Рассказ о начале Великой Отечественной войны. Показывали кадры кинохроники.

…На дорогах беженцы. Много еврейских лиц. Идут целыми семьями из-под Белостока и Гродно. Из сотен местечек. Старики с пейсами в сюртуках, внезапно постаревшие женщины с детьми на руках. Самолеты обстреливают дороги, фашистские танки и пехота обгоняют беженцев, они остаются в немецком тылу и вынуждены возвращаться в свои местечки и города, быть заключенными в гетто и расстрелянными в безымянных рвах и оврагах.

Из всей многокилометровой череды беженцев войну пережили единицы.

Я только что вернулся из поездки по маленьким городам и городским поселкам Беларуси, которые когда-то были еврейскими местечками. В них осталось – где три, где пять, где десять евреев. Мне почему-то показалось, что это те счастливые одиночки из огромной, увиденной по телевидению, армии беженцев, кому удалось уйти от фашистских пуль, выжить, спастись.

Мои сравнения не были случайными. Война разрушила, окончательно добила еврейские местечки, уничтожила целый мир, где говорили на идише, где рождались и умирали евреями.

Время, сталинская антисемитская политика, желание стать такими, как все окружающие, потому что так легче выжить, еще не раз прореживали ту самую череду беженцев, уходящих от смерти…

Сенно

Мы ехали на машине Витебского еврейского благотворительного центра “Хасдей Давид”, которая развозила гуманитарную помощь. Роман Фурман, координатор программы, рассказывал мне, что с каждым годом помощь становится более скромной. Если раньше загружали машину так, что еще одному человеку сесть было негде, то сейчас посылок стало немного. Их вручают только тем, кто получает маленькую пенсию, кому ждать помощи больше не от кого. Развозятся не только продукты, но и лекарства. Или в первую очередь – лекарства. Их выдают бесплатно или с большими скидками. Помогают купить на зиму дрова, выделяют часть суммы, необходимой для покупки холодильника, телевизора. Мы были во многих домах, и я слышал только слова благодарности от людей, которым казалось, что помощи ждать не от кого…

– Почему помощь более скромная? – переспросил Роман. – Наверное, потому, что за океаном для нас стали собирать меньше денег.

– А российские миллионеры: Абрамовичи, Вексельберги и прочие любители яиц Фаберже? – спросил я.

– Не слышал я что-то ничего об их помощи, – ответил Роман.

Первой остановкой на нашем пути был город Сенно. Чистый и аккуратный городок на берегу красивых озер.

Десять лет я не был здесь. Для больших городов, особенно сейчас – это огромный пласт времени, как будто попадаешь в другую эпоху. А для маленьких городков время замедляет свой темп. И десять лет  мало что меняют в их облике.

Мы остановились около дома, в котором живут Беба Наумовна Левина и ее дочь Светлана. После моего прошлого, десятилетней давности, приезда Беба Наумовна звонила в Витебск, приглашала приехать за антоновскими яблоками:

– Да, тогда был хороший урожай, – вспоминает она. – Муж сажал эти деревья.

– Где похоронили мужа? – спросил я, зная, что Давид Соломонович ушел в мир иной.

– На старое еврейское кладбище страшно ходить, – ответила Беба Наумовна. – Там уже давно никого не хоронят. Похоронили на городском кладбище. Там есть небольшой участок, где лежат евреи, – сказала она и горестно вздохнула.

В прошлый раз Давид Соломонович, со многими подробностями, рассказывал мне о довоенном Сенно, где прошли его детство и юность, о своем отце – Соломоне Менделевиче Левине.

С Первой мировой войны Соломон Менделевич вернулся в Сенно с двумя Георгиевскими крестами: 3-й и 4-й степени.

– Представляете, – с гордостью говорил Давид Соломонович, – какой был герой! А как его встречали в Сенно! Воевал на турецком фронте и одну из наград, – здесь Давид Соломонович перешел на шепот, – получил из рук адмирала Колчака.

В то время уже можно было говорить о Колчаке в полный голос, но привычка, выработанная десятилетиями, была сильнее всякой логики.

– Герой, –  это слово Давид Соломонович повторял много раз громко и внятно.

Чуть позже я узнал, что после Первой мировой войны в Сенно вернулся один полный Георгиевский кавалер – Шлема-Иосиф Лейзерович Фридман. Четыре Георгиевских креста – два золотых и два серебряных – он заслужил за храбрость. Был человеком огромной физической силы. Служил в разведке. Брал “языков”. Не дай Бог попасться такому атлету под горячую руку. Думаю, ударом кулака мог любого отправить в мир иной. Несколько раз Шлема-Иосиф был ранен. Но возвращался в часть. Дослужился до чина унтер-офицера. Для еврея, если он не желал креститься, это был служебный потолок в царской армии.

После войны Шлема-Иосиф Фридман работал ломовым извозчиком. Возил на конях грузы из Витебска в Сенно и обратно. От костела, откуда начинался отсчет, до Витебска было ровно 60 километров. Потом стали возить грузы только до Богушевска, а там перегружать в поезда. Ходили легенды, что однажды по осени застряла в грязи повозка с поклажей. Шлема-Иосиф не стал ее разгружать, а вместе с товаром приподнял и переставил на другое место. В 1929 году ломовых извозчиков, они были частниками, стали притеснять. Надо было вступать в артель, и Фридман загрустил. Он был хорошим хозяином, любил свое дело, своих коней. После работы мог как следует выпить, закусить. Правда, говорить был не большим мастером. Но послушать любил местечковые новости. А вот артельного коллективного труда понять так и не смог.

Во время Великой Отечественной Шлема-Иосиф был в армии. Правда, по возрасту подошел только для обозной службы. Награжден медалями.

В Сенно я встречался с его сыном – Яковом Шлемовичем. В расстегнутом кожухе, с копной рыжих и седых волос, зачесанных пятерней, с вилами наперевес, он напоминал, скорее, партизана времен Отечественной войны 1812 года. Он заносил в хлев солому и на наше приветствие только кивнул головой и, не говоря ни слова, продолжил работу. Мы минут пятнадцать стояли у калитки и ждали, пока Фридман закончит работу. Такого человека трудно себе представить в талесе в ермолке.

– А что мне в синагоге делать? – удивился Яков Шлемович. – И маленьким я там никогда не был, и отец мой туда никогда не ходил.

Потом мы зашли в деревенский дом, поставленный еще до войны Шлемой-Иосифом. С тех пор дом вряд ли знал капитальный ремонт. Яков Шлемович принялся искать в тумбочках отцовские награды, но так и не найдя их, махнул рукой:

– В другой раз поищу.

Другого раза не было...

Сегодня нет в Сенно ни Якова Шлемовича, ни других евреев, с которыми я встречался десять лет назад, когда здесь проходил День памяти, посвященный евреям местечка, погибшим в годы Великой Отечественной войны.

Проводил это траурное мероприятие райисполком. Естественно, что активно подключились местные евреи. Меня пригласили приехать в Сенно. Это было 31 декабря 1994 года. Мы отправились в путь на рейсовом автобусе с доцентом Витебского педагогического института историком Михаилом Рывкиным. Был снежный и морозный день. Все порядком замерзли и после торжественно-траурной части собрались дома у Хейфецев. Хотя в еврейской традиции нет поминок с застольем и водкой, мы помянули всех погибших, помянули время юности хозяев дома, а напоследок выпили за Новый год, пожелав друг другу счастья.

Тогда я познакомился с сенненскими евреями.

Через пару месяцев в двух номерах областной газеты “Вiцебскi рабочы” был опубликован наш очерк “Сенно.
31 декабря”. И хотя времени с тех пор прошло немало, очерк, рассказывавший об истории евреев
Сенно, о трагических днях Холокоста, и сегодня интересен тем, кто пытается понять объективную картину тех дней. Поэтому я часто буду вспоминать эту публикацию.

“С древних времен значительную часть населения сенненского края составляли евреи. Уже в XVIII столетии, как свидетельствуют историки, в Сенно «жителей насчитывалось 862 мужского пола, в том числе евреев 480». В начале XX века из 15034 евреев, которые проживали в Сенненском повете, около 2 тысяч жили в городе”.

Они торговали, занимались различными ремеслами, лесным промыслом, арендовали мельницы, сады, озера.

От Базарной площади по берегу озера шла Витебская улица, по обеим сторонам которой прижимались друг к дружке дома ремесленников-евреев. Те, кто были более богатыми, жили на улицах Трактирной, Бешенковичской и Галынке. Там же находились их лавки.

…А эти воспоминания относятся к довоенному времени. Мне рассказали их во время того самого застолья.

В начале тридцатых годов половина жителей Сенно были евреями. Конечно, и взрослые, и дети понимали, кто еврей, кто белорус, но это не становилось поводом для каких-то конфликтов. Жили одним миром, а в нем случалось всякое: и праздники, и ссоры, и свадьбы, и похороны.

Спустя год после опубликования очерка меня разыскало письмо Льва Абелевича Буянского, жившего в Санкт-Петербурге. Лев Абелевич описывал многие интересные подробности довоенной сенненской жизни.

“Конечно, я бы мог дать точный план всего Сенненского довоенного хозяйства, ведь я до 17-ти лет даже не выезжал из Сенно, а потом два года работал в промкомбинате техником.

Синагог в Сенно было четыре: три практически соседствовали между собой, одна находилась недалеко от озера. Синагоги разделялись по социальному положению прихожан. Церквей было две. Одна – Большая каменная, находилась в центре города, рядом с милицией. В 30-е годы была разрушена, кирпич увезен. Образовавшуюся территорию соединили с центральным садиком. На месте церкви поставили памятник Ленину.

Каменная громадина костела стояла на спуске к озеру около Базарной площади. В костеле был орган. Летом мы, ребятишки 10–12 лет, сидели на кирпичном заборе вокруг костела и с величайшим трепетом и волнением слушали органную музыку, доносящуюся из дверей-ворот костела”.

Война, как огромный чудовищный бульдозер, срыла многовековой слой, на котором произрастали терпимость, уважение, добро. И обнажились спрятанные под землей вирусы злобы, ненависти, которые так же страшны для людей, как холерные или чумные.

“…В ноябре 1941 года немецкие палачи согнали на улицу Ворошилова в семь домов все еврейское население и устроили гетто. Около этих домов были поставлены полицейские, которые не давали никуда выходить. Всех евреев гоняли строем на работу, под охраной полиции…

Выдавали по 50 граммов хлеба на день, а иногда совсем не давали и они были несколько дней без еды. Часто начальник полиции Мотыгин Денис и Дягелев избивали евреев плетками”.

Эти строки из протоколов допроса свидетелей следователями Чрезвычайной государственной комиссии, которая занималась расследованиями преступлений немецко-фашистских захватчиков. Допросы производились в 1944–1945 годах, по свежим следам. Так что вряд ли кто-то что-то запамятовал…

“По 45–50 человек загоняли в одно помещение, которое становилось для них жильем. Люди задыхались от тесноты, запахов. Все продукты, одежда, ценные вещи были отобраны. Все делалось, чтобы замучить людей. Опоздание на работу каралось расстрелом. 16 октября 1941 года немцы расстреляли 12 человек”.

Гетто не были выселены на необитаемые острова. Их узники жили в тех же городах, местечках, что и до войны. Рядом были старые знакомые, те же соседи. Но люди, напуганные жестокими угрозами, боялись, что о помощи кто-то узнает, донесет. Расплата была одна – смерть. Причем для всей семьи.

Были и те, кто пробовал нагреть руки на трагедии евреев. В первые же дни бросились грабить опустевшие еврейские дома. Правда об этом от “а” до “я” должна быть рассказана людям. Но сегодня хочется вспомнить тех, кто в страшную минуту протянул евреям руку помощи.

…В конце XIX – начале XX века настенные часы французской фирмы “Ле руа а Пари”, что в переводе означает “Короли Парижа”, были модными в России. Наверное, поэтому эти часы купил отец Доры Семеновны Скопы, живший тогда в деревне Манютино. Еще до революции отец – столяр и плотник, решил завязать с деревенской жизнью и перебраться в Сенно. И часы как семейная реликвия переехали на новое “место жительства”. Они исправно шли до самой войны, а потом стрелки нежданно-негаданно остановились.

Дора Семеновна, тогда еще молодая женщина, жила с мужем и четырьмя детьми. В первые дни войны дом сгорел, и семья перебралась в землянку, которую соорудили во дворе.

Однажды в двери постучал Абрам Пайкин. До войны все в Сенно знали часового мастера Пайкина. Он стоял на пороге, переступая с ноги на ногу, и, не надеясь ни на что, спросил:

– Хозяйка, поесть что-нибудь найдешь?

Дора Семеновна выглянула на улицу, убедилась, что никто не видел, как пришел человек из гетто, и спросила:

– Ты что, сбежал?

– Нас погнали на работы. Я недалеко отсюда ремонтировал забор и решился к вам зайти.

– А искать тебя не будут?

– Пока никто не спохватится. Нас напихано в домах на Голынке, как селедок в бочке.

– А что кушаете? За работу платят?

– Ходим, просим, кто что даст. Вещи обмениваем, которые еще остались.

– Вас что, не охраняют? – Дора Семеновна задала этот вопрос, скорее, по инерции. Она знала, что вокруг гетто нет забора. И тут же спросила другое: – Почему не убегаете?

– Куда? – с горечью спросил Пайкин. – Из родных никого не осталось. Все там – в гетто. А чужие боятся прятать. В лес убегать, мороз под сорок градусов. Не от голода, так от холода умрешь. Замерзнешь.

– Ладно, садись, покормлю, – сказала Дора Семеновна.

Пайкин дрожал от холода. Из одежды на нем было одно тряпье. Голос срывался, может, от холода, а может, от страха.

 Пайкин поел и опустил голову на стол. Усталость сломала его. Дора Семеновна постелила на полу. Он проспал до вечера. Потом просил остаться на ночь.

– Если поймают, и тебя, и нас расстреляют. Ты человек заметный. А у меня дети маленькие. Из-за них не могу рисковать, – ответила Дора Семеновна.

– Спасибо за все, – сказал Пайкин. – Скажи, чем могу отблагодарить.

– Ничего мне не надо.

Пайкин оглянулся по сторонам, увидел часы и сказал:

– Давай отремонтирую…

Я пытался найти в Сенно старые часы “Короли Парижа”. Думал, а вдруг у кого-то сохранились или попали в музей.

Полвека после войны они исправно шли. Показывали точное время. Висели дома у Доры Семеновны Скопы. Где сейчас, не знаю. В начале девяностых годов часы остановились. Дора Семеновна говорила, что таких мастеров, как Пайкин, больше не найдешь…

Для меня эти часы важны не как антикварная вещь. Скорее, как символ ушедшего времени…

В гетто находился Самуил Давидович Свойский. Он работал учителем математики и физики в еврейской школе. А потом стал директором белорусской школы.  Был награжден орденом Ленина. В то время редкие люди удостаивались такой высокой награды. Свойский иногда выходил с территории гетто, встречал бывших учеников и просил кусочек хлеба. Кто давал, а кто – и нет. Разные были люди. То, что удавалось выпросить, приносил в гетто, своим детям: сыну и девочкам-близнецам. Давал хлеб другим детям, которые недавно ходили в его школу. Немцы назначили Свойского председателем юденрата, то есть старшим в гетто. Самуил Давидович, конечно, хотел выжить. Но не лебезил ни перед немцами, ни перед полицаями. И достойно погиб вместе со своими учениками, своей семьей.

Известны имена нескольких сенненских евреев, которым удалось обмануть судьбу и убежать из-под расстрела, когда в декабре 1941 года фашисты гнали колонны на расстрел в сторону деревни Козловка.

Одним из них был Анцель Фридман. Он добрался до деревни Яхимовщина. Постучал в первый же дом и попросил: «Спасите». Ему повезло. В доме жила одинокая добрая женщина Зося. К сожалению, фамилию выяснить так и не удалось. Она целый месяц прятала Фридмана в подвале. Прятала и от своих, и от чужих. Неизвестно, кто мог сдать беглеца фашистам. Связалась с партизанами. Когда они пришли в ее хату, поставила на стол бутыль самогона и сказала: “Выручайте, забирайте его с собой”.

Спасся Анатолий Ноткин с мамой. Однажды его маленький братик, гревшийся у костра, запел пионерскую песню. Не знаю, оттуда немец знал ее или ему подсказали полицаи. Он подошел к мальчишке, толкнул его в костер и не дал выбраться оттуда. Мать Анатолия забрала старшего сына и в ту же ночь ушла куда глаза глядят. Им повезло. Они остались живы и перешли линию фронта.

…После встречи с Бебой Наумовной Левиной, а в ее дом пришли и другие сенненские евреи: кто за посылкой, а кто – узнать новости, посоветоваться, машина благотворительной организации “Хасдей Давид” продолжила свой маршрут.

Отправились к Шмуйле Мовшевичу Мельцину.

Роман Фурман легко ориентируется во всех городках и поселках, хотя подопечных у него немало. Из более чем 2100 подопечных “Хасдей Давида” – 215 живут в районных центрах, городках и поселках. Роман на память помнит географию своих подопечных: 2 человека в Улле, 2 – в Ушачах, 1 – в Язвино, 2 – в Крынках, 2 – в Сосновке, 2 – в Езерище… Осколки целой цивилизации, разбросанной по всему миру.

Шмуйле Мельцину восемьдесят пять лет. Благотворительный центр позаботился о патронажной сестре, которая каждый день приходит к нему в дом, убирает, стирает, готовит.

Он лежал на продавленном диване – его последнем троне и узилище. Увидев нас, поднялся и, опираясь на палочку, подошел к столу.

– Конечно, я отсюда. Местный, сенненский. Здесь родился, здесь умру. И прожил почти всю жизнь в Сенно. Только в 1939 году меня отправили в западные районы, когда их присоединили к Белоруссии. Работал на Днепро-Бугском канале.

А после войны мы вернулись и с братом построили этот дом. Понимали, что такой жизни, как до войны, не будет. А куда было ехать? Остались здесь.

Нас сегодня в Сенно восемь евреев, пять одиноких женщин и три мужчины-пенсионера, – сказал он, и впервые за весь разговор на лице появилось какое-то подобие улыбки. Правда, очень горькой улыбки.

Потом мы заезжали в дом к Стэре Хитрик. Ей уже 87. В Сенно она приехала еще до войны, работала бухгалтером в райисполкоме. И сегодня с гордостью сообщает, что была на такой ответственной работе. На зиму, если здоровье не подведет, Стэру Хитрик дочь заберет в Москву…

Было еще несколько адресов…

Вот и все, что осталось от многоголосого и шумного еврейского Сенно.

P. S. Очерк был подготовлен к печати, когда я получил письмо от Исаака Хейфеца. В доме его отца мы собирались десять лет назад, после траурной церемонии, посвященной памяти жертв Сенненского гетто. Исааку шестьдесят лет, он военный пенсионер и самый молодой мужчина-еврей в городе. В конверт были вложены несколько вырезок из районной газеты “Голос Сенненщины”.

“В братской могиле лежат двенадцать человек, которые носили фамилию Хейфец. Семья моего отца спаслась потому, что он отправил родных в эвакуацию, а сам в первые дни войны ушел на фронт, – рассказывает Исаак Хейфец.

К этому известному всем сенненцам месту нас с Исааком Ефимовичем привели печальные обстоятельства. На памятнике жертвам фашизма (установленном на месте расстрела узников Сенненского гетто – А. Ш.) чья-то рука нацарапала свастику и слова фашистского приветствия. Это было не вчера. Слова и свастика уже закрашены, но все равно угадываются... Около самого памятника – пустые бутылки из-под водки, пластиковая посуда...

С теми, кто это делал и делает, необходимо разобраться милиции. За преступления, что бы за ними ни стояло – пьянство до скотского состояния, недостатки в воспитании, антисемитские (расистские настроения), – надо отвечать. У милиции есть еще одна причина, по которой ее работники обязаны заинтересоваться еврейскими захоронениями. На протяжении многих лет кто-то раскапывает могилы...”

Это небольшой фрагмент из статьи А. Лазюка “Общая обязанность живых – помнить”, которая была опубликована в октябре 2006 года.

Вряд ли стоит комментировать эти слова. У фашистов есть духовные наследники. Те, кто глумится над памятью мертвых, снимает  золотые коронки с трупов, ищет в могилах драгоценности.

Фашиствующим подонкам есть кому противостоять в Сенно. 30 декабря 2006 года, в день 65-летия расстрела узников гетто, у памятника, как и десять лет назад, собрались люди, которые думают о родине, о будущем своих детей. Здесь были представители властей и общественности. Здесь был Исаак Ефимович Хейфец – человек, который добровольно взял на себя заботу о памяти сенненских евреев.

Толочин

Следующей остановкой на нашем пути был Толочин.

Мы свернули с центральной улицы и буквально через пятьдесят метров оказались в дачной тишине. Переулок Пушкина. Просторный деревянный дом, окруженный садами. По-моему, наша машина была единственной, которая заехала в этот райский уголок за весь день.

В гости к Лившицам собрались почти все евреи города, человек двадцать.

– Мы и раньше встречались, когда-то на свадьбах, а последние годы все больше на похоронах, – сказала Зинаида Максимовна Борода, интеллигентного вида женщина, сообщившая, что ее дочь – моя коллега, работает в газете, на краю света, в Норильске. Когда-то поехала за заработками и осела там. – А теперь, когда появилось еврейское благотворительное общество, оно собирает нас, время от времени, вместе.

Роман Фурман рассказывал мне, что выделяются небольшие деньги, чтобы люди могли собраться вместе, пообщаться, вспомнить молодость – это называется “Теплый дом”.

– Нам есть о чем поговорить, – продолжила Зинаида Максимовна. – Но, конечно, интересно, когда приезжает новый человек, послушать его. Мы оторваны от еврейского мира. Все происходит в больших городах.

Во время нашей коллективной беседы мы не раз коснулись этой темы. Причем самых разных ее сторон.

Десять лет назад в автомобильной катастрофе погиб сын Софии Чехович, молодой двадцатилетний парень. София Моисеевна, не очень знающая законы иудаизма (да и откуда ей, выросшей в советской атеистической стране, их знать!), хотела похоронить сына по-людски, чтобы было, как у всех. Она пошла в православную церковь к батюшке (тем более, что ее муж – белорус) и попросила отслужить заупокойную молитву.

Но православный священник отказался.

– Ваш сын не крещеный, – ответил он.

– А раввина, – продолжила София Моисеевна, – я в глаза не видела. Может, хоть кто-нибудь приедет, чтобы прочитать на его могиле молитву.

Сегодняшние раввины, во всяком случае те, кого я знаю, отличаются от раввинов прежних времен в первую очередь тем, что когда-то раввины спешили туда, где собираются евреи, а теперь раввинов можно увидеть там, куда приезжают американские спонсоры.

Впрочем, круг моих знакомых раввинов маленький, и, возможно, я заблуждаюсь, утверждая, что все раввины стали очень практичными людьми.

А по поводу города Толочин…

И сюда с интересом приезжали бы туристы, в том числе и американские, и среди них, безусловно, нашлись бы и спонсоры. Но для этого нужно сделать хотя бы один шаг навстречу туризму.

Весь мир знает, как американцы гордятся своим флагом, гимном, государственной символикой. “Боже, благослови Америку” – это песня, но американцы считают ее вторым гимном страны. А джаз… По советским понятиям пятидесятых годов – это музыка толстых. По американским – музыкальный символ страны. Так вот и к гимну “Боже, благослови Америку”, и к становлению джаза имеет самое непосредственное отношение уроженец местечка Толочин Ирвин Берлин. Впрочем, здесь его знали как Изю Бейлина.

Представляете, в полутора часах езды от Минска Дом-музей такого человека. И соответствующая реклама сделана, и сувенирная продукция подготовлена. Гарантирую интерес американцев и прочих любителей музыки из разных стран. Тем более, что еще полтора часа езды – и вы в Витебске, где, кроме всего прочего, Дом-музей Марка Шагала. Заманчивый получается туристический маршрут.

О чем рассказывать в Доме-музее Ирвина Берлина, найдется. Над этой темой уже трудились и толочинские краеведы, и белорусские писатели.

Будущий классик американской музыки родился в семье Мойши и Леи Бейлин в мае 1888 года и получил имя Израиль. Когда мальчику было пять лет, семья перебралась в Америку. Тогда многие еврейские семьи искали счастье за океаном. Кто-то нашел его, но Мойша Бейлин был не из их числа. Он много и трудно работал. И не выдержав всех потрясений, вскоре умер.

Мальчишке пришлось узнать, что такое голод, безработица. Поначалу трудился в китайском ресторане. Потом стал петь на улице. Гонорар – несколько центов в день. Позднее биографы Берлина напишут: “Он занимался пением, чтобы выжить. Если пел плохо, приходилось голодать”.

Девятнадцатилетний юноша пишет первую песню “Мери из солнечной Италии”. А через четыре года создает композицию “Alexander Regtime Band”. Так начинался американский джаз.

В 1918 году Берлина призывают в армию. В мире неспокойно. Ирвин делает наброски песни “Боже, благослови Америку”. Впрочем, пока песне было суждено остаться в набросках. Зато известность получает хит Ирвина Берлина “Как ненавижу рано просыпаться”. Гонорар – 150 тысяч долларов. Правда, композитор их не увидел. Деньги стали добровольным пожертвованием, которое пошло на обустройство военной базы. Во всяком случае, так официально числилось во всех документах.

К позабытой идее Берлин вернулся в 1938 году. В мире пахло войной. В Германии фашизм. В ночь с 10 на 11 ноября нацисты страшным погромом отметили очередную годовщину пивного путча. А уже днем 11 ноября по американскому радио прозвучала песня Ирвина Берлина “Боже, благослови Америку”. Ее исполнила Кейт Смит. Песню подхватили все Соединенные Штаты.

Бог (возможно, не он один) спас Америку. А вот про Толочин забыл. От рук нацистов погибло все еврейское население местечка. Среди них и родственники американского композитора.

Гонорары за песню “Боже, благослови Америку” были баснословные. Берлин учредил Фонд песни. Все будущие гонорары завещал американской ассоциации скаутов. (Хотя бы на секунду вспомнил о маленьком белорусском местечке Толочин!).

Ирвин Берлин прожил 101 год. Написал более тысячи песен.

Есть версия, что некоторое время в детстве Ирвин жил в Тюмени. В Сибири в 1993 году провели джазовый фестиваль его имени. Приезжали дочь и внучка. А вот Толочин никак не напоминает о себе, и о нем забыли.

…Впрочем, давайте снова вернемся в районный центр, в гостеприимный дом Лившицев.

Я рассказывал о журнале “Мишпоха”, о наших поездках, встречах. И когда случалось произносить идишистское или ивритское слово, Леня Лившиц – хозяин дома, тут же переводил его на русский язык, при этом начинал объяснять всем собравшимся значение слова.

Я чувствовал интерес и поэтому рассказывал с удовольствием. И только увидев в дверях Романа Фурмана, который развозил посылки тем, кто не в состоянии ходить, понял, что мое время истекло.

– Поехали дальше? – спросил я у Романа.

– Не торопись, – ответил он. – Из этого дома так просто, без обеда, не отпустят.

И действительно, после того как мы сделали коллективный снимок на память, Раиса Ефимовна сказала:

– Прошу на кухню. Пообедаем.

Пока хозяйка раскладывала по тарелкам еду, я разглядывал портрет мальчика, который стоял на столе. Потом спросил у Лени:

– Кто это?

– Внук, – ответил Леня. – Но я его видел только на фотографии. Жена ездила в Израиль, встречалась с ним. А мне – не довелось.

У Лившицев трое детей. Сын с начала девяностых в Израиле. Дочь, та, что жила в Петербурге, сейчас в Германии. В Толочине остался сын. Вот так судьба разбросала детей из одной семьи по всему миру.

Еврейское население маленьких городков – это люди, в основном, пенсионного возраста.

– Наши клиенты, – говорит Роман Фурман.

Если верить прогнозам демографов, то еврейское население Беларуси продержится еще лет сорок-пятьдесят. А для маленьких городков время “еврейского финала” уже наступило. Впрочем, еврейская история не подвластна никаким прогнозам, она парадоксальна по своей сути.

…Кормят в доме Лившицев так, что пальчики оближешь. Убежден, и в Германии, и в Израиле дети часто вспоминают о маминой еде.

За столом говорили на разные темы.

Я поинтересовался, где трудились Лившицы до выхода на пенсию.

Раиса Ефимовна ответила, что работала в буфете железнодорожного вокзала, а муж ее был экспедитором.

Правда, потом, когда мы сели в машину, Леня сказал:

– Я всю жизнь при коне. Кормил коня, а конь кормил меня. Отвезти, привезти, вспахать, пробороновать…

Мы поехали к памятнику, установленному на месте расстрела толочинских евреев. Небольшой огороженный участок земли. Внутри ограды растут сосны и стоит большая металлическая пирамида. На чугунной плите надпись на русском языке и идише: “Здесь покоятся жертвы немецко-фашистского террора свыше 2000 человек еврейского населения города Толочин и окрестностей, расстрелянные 13 марта 1942 года. Вечная память погибшим!”.

Памятник поставили в конце пятидесятых годов родственники погибших, которые работали в Минске на автозаводе. Деньги собирали всем миром. Удивительно, что не вмешалось районное начальство и не потребовало слова о еврейском населении заменить на “советские люди”. Ведь в те годы это было общим требованием. А надпись на идише и вовсе свидетельствует о большой смелости районного начальства.

Вокруг памятника поле, с которого только что убрали урожай. Нет ни дорожки, ни дороги к памятнику. Он зарастает, как и наша память, травой забвения.

Раиса Ефимовна Лившиц во время встречи  передала мне письмо для комиссии, которая рассматривает вопросы, связанные с установлением памятников в местечках, где фашисты и их пособники расстреляли еврейское население.

– Хотя бы недорогой памятник, но походатайствуйте,  чтобы поставили в деревне Ухвалы Крупского района Минской области. Там расстреляны все мои родные, друзья детства.

Я пообещал. И стал расспрашивать Раису Ефимовну о военных годах.

– Я напишу вам письмо, – сказал она.

Наверное, написать ей было легче, чем рассказать о тех страшных днях.

Через несколько дней я получил письмо из города Толочин.

“Моя девичья фамилия Амбург, – писала Раиса Ефимовна. – Я родилась в 1929 году в местечке Ухвалы. Отец Ефим Самуилович был сапожник, мама Фрейда Нохимовна, как и большинство еврейских женщин в местечках, домохозяйка. Воспитывала троих детей. У меня было два брата: старший Лейзер и младший Файва. Когда началась война, Файве было всего пять лет. Моего деда звали Нохим Гольдин и бабушку Цыпа-Роха. Люди говорили, что надо уходить от фашистов. Но куда пойдешь со стариками, маленькими детьми? Через две недели после начала войны немцы оккупировали Ухвалу.

Спустя несколько дней всем еврейским мужчинам приказали собраться. Пришло человек 80. Их погрузили на машины и отвезли в лес якобы на работу. Обратно никто не вернулся. Потом мы узнали, что их расстреляли.

Остались только женщины, дети и старики. Фашисты отвели для евреев пять домов и туда всех согнали. В каждом доме было человек по тридцать.

Маму, других женщин забирали в школу, где стоял немецкий гарнизон. Они стирали белье, мыли полы, чистили картошку. Всем, начиная с семилетнего возраста, приказали надеть на рукава желтые повязки. Мы страшно голодали, ели гнилую картошку, добавляли траву и пекли лепешки. Так продолжалось до весны 1942 года.

Я узнала, что 4 мая всех евреев поведут на расстрел. Когда нас стали выгонять из домов, мне с подругой Беллой Кроек удалось убежать по огороду к речке. Немцы заметили нас и открыли огонь из автоматов. 

Мы убежали и спрятались в кустах. Оказались недалеко от ямы, куда фашисты и полицаи стали привозить людей на расстрел. Мы все видели. Они приводили по четыре человека, ставили на колени и стреляли в затылок.

Мы остались в лесу: голодные и раздетые. К вечеру пошел снег. Сняли рубашки, обмотали ноги и пошли по дороге. Попали в деревню. На окраине стояли старые домики. Зашли, попросили покушать. Женщина дала нам по кусочку хлеба и две пары старых лаптей. Мы обулись и опять пошли в лес. Три месяца жили с Беллой в лесу.

Ходили по деревням, просили у людей еду. Нам помогали, предупреждали, если в деревне немцы.

Все время хотелось кушать. Однажды мы сели под деревом, и Белла быстро уснула. Я посмотрела в торбочку, а там отломался маленький кусочек хлеба. Я взяла кусочек с горошинку и положила в рот. Но Белла мне сказала: «Зачем ты кушаешь без меня?». Я ответила, что больше никогда не буду без нее кушать.

Прошло 63 года, а я не могу забыть этот разговор.

С каждым днем становилось все труднее, в деревнях появились полицаи. В одной деревне мы зашли в дом к бургомистру. К счастью, его не было дома, а мать бургомистра дала нам по кусочку хлеба и сказала: «Убегайте в лес. Должны приехать немцы».

В августе 1942 года мы зашли в деревню. Там оказались партизаны из отряда № 30 им. Мащинского бригады Ильина. Нас приняли в отряд. Я стояла на посту, работала на кухне, в госпитале. Меня любили раненые, я кормила их с ложки.

Иногда посылали на задание. Я встречалась с одним полицаем, его брат был в отряде, он рассказывал, сколько немцев в гарнизоне, какое у них вооружение.

8 июля 1944 года мы соединились с Советской Армией в деревне Славное Толочинского района…”

Перед поездкой я сделал кое-какие выписки.

Когда-то Толочин был большим местечком. В 1880 году в Старом Толочине стояли 160 деревянных домов. 110 – принадлежали евреям. Рядом строился Новый Толочин. В двух населенных пунктах жили 1372 еврея.

Через Толочин проходила дорога из Москвы в Варшаву. Работали таможня, телеграф. Рядом была железнодорожная станция. По Друти сплавляли лес. Шла активная торговля зерном, лесом, рыбой.  В центре местечка – на рыночной площади – размещались 70 больших и малых лавок. Кстати, среди крупнейших толочинских торговцев – Замель Шоломов Бейлин. Не родственник ли американского композитора Ирвина Берлина?

Леня Лившиц вызвался показать нам то, что сохранилось от еврейского Толочина.

Маршруты “по тропам еврейской истории” в бывших местечках, как это ни грустно звучит, зачастую проложены от кладбища до кладбища.

Когда-то в Толочине было три еврейских кладбища. На месте одного построили среднюю школу. Города растут. И кладбища, не только еврейские, когда-то находившиеся на окраинах, оказываются в центре микрорайонов, мешают прокладке дорог, строительству различных объектов. Так происходит во всем мире. Нет ничего вечного под луной. Даже вечный дом, как называют кладбища, оказывается не таким уж вечным. Но, снося кладбище, надо обязательно делать перезахоронения. И поставить на этом месте памятный камень, сообщающий о том, что здесь было.

На месте второго кладбища пустырь. А третье – за городом. Оно сохранилось. Наверное, когда отводили под кладбище место, в нескольких километрах от местечка, еврейская община роптала. Почему так далеко выделили участок земли? Но такое расположение помогло кладбищу сохраниться.

У ворот – одинокая могила Лазаря Менделькера. Он умер в середине восьмидесятых годов. Похоронен метрах в тридцати от основного массива захоронений. Первое, что я подумал: люди были против того, чтобы покойника хоронить в одном ряду с остальными. Что же такого он сделал? В чем провинился? Я спросил об этом у Лени.

Прости, Лазарь Менделькер, что подумал о тебе плохо. Был ты простой работящий еврей, проживший нелегкую жизнь и не причинивший людям вреда. А похоронили тебя в стороне от всех, у самых кладбищенских ворот, по другой причине. В ту зиму выпало очень много снега. Когда пришли копать могилу, поняли, что не пробиться к основному массиву, не расчистить снег ко времени похорон. И решили положить Лазаря Менделькера у самых ворот. Теперь он первый встречает всех, кто приходит на кладбище. Первым узнает все новости из мира живых.

Самое старое сохранившееся захоронение относится к началу XX века. Под соснами нашел вечный приют Израиль Мовшевич Мерлис – учредитель фирмы “Стеклянные заводы Мерлиса”. Все эти данные выбиты на памятнике из черного гранита. Две надписи: на иврите и на русском языке. На иврите традиционная “Здесь лежит”. И первые буквы библейских слов: “Пусть будет его душа вплетена в вечный узел жизни”. На русском – о работе. Две стороны одной жизни. Две надписи. Два языка. Этот памятник в годы Великой Отечественной войны оккупанты хотели вывезти в Германию. Наверное, перебив буквы, чей-то “заботливый и экономный” сын хотел установить его на могиле отца или матери. Дело шло к отступлению, и много времени у оккупантов не было. Они приехали на кладбище, попытались ломами поднять памятник. Но, устанавливая, его так надежно забетонировали, или он так сросся с землей, которая стала ему родной, что сделать этого немцы не смогли. Дали автоматную очередь на черному камню, по фамилии Мерлис, по еврейским буквам и уехали.

Потом мы шли между рядами захоронений, которые относятся к недавнему времени. Я увидел памятник с надписью “Матвей Захарович Борода”. И припомнил историю сорокалетней давности.

Матвей Борода был начальник промкооперации в Толочине. Человек очень деловой, компанейский. Обзавелся связями. И пошел наверх по служебной лестнице. Сначала в Орше, а затем и в области стал начальником системы кооперации.

Дальнейшие события чем-то напоминают историю заведующего знаменитого Елисеевского магазина в Москве. Только тот снабжал московских, союзных начальников. Вероятно, не забывал и о себе. А когда подули чуть-чуть другие политические ветры, его одного выставили виноватым. И чтобы не говорил лишнего, не обливал грязью высоких начальников, приговорили к высшей мере и быстренько приговор привели в исполнение.

Борода снабжал областное и республиканское начальство. И тоже не забывал про себя. Когда потерял чувство меры, поступил приказ: “Взять”. Это судебное дело тогда называли “Бородинским побоищем”. Люди знали, как много известных фамилий может всплыть во время судебного заседания. Но Матвей Захарович на суде не говорил лишних слов. Вероятно, надеялся, что “друзья” не оставят в беде. “Друзья” облегченно вздохнули, когда Матвей Захарович получил то ли двенадцать, то ли пятнадцать лет северных лагерей.  Но время пролетело, и Борода должен был выйти на свободу. И здесь приключилась история, о которой я знаю в разных пересказах. Возможно, все это только разговоры. Перед освобождением кто-то из руководства колонии позвал к себе Бороду и сказал: “Отсидел ты от звонка до звонка. Давай выпьем за твое освобождение”. Матвей Захарович выпил рюмку, а ночью умер от сердечной недостаточности. Вероятно, кто-то очень боялся, что Борода выйдет на свободу и заговорит.

– Опасный был человек для своих бывших “друзей”, – сказал я.

– Никакой он не опасный, – ответил Леня Лившиц. – Вышел бы из колонии и молчал. Он же умный был. Все понимал.

Родственники ждали Матвея Захаровича домой, а привезли его в цинковом гробу.

Когда мы уходили с кладбища, Леня сказал:

– Сорвите три раза траву и бросьте ее через левое плечо. Такой у нас обычай.

Я слышал, что в полесских  местечках, уходя с кладбища, три раза срывали желтые цветы бессмертника и бросали через левое плечо.

Мы сорвали траву и вместе с осенними листьями бросили ее через плечо.

Чашники

Назавтра наш маршрут пролегал через Чашники.

Когда-то у каждого местечка обязательно был свой писатель. Ну, если не всемирная знаменитость, то хотя бы местная. Если не толстую книгу написал, то хотя бы в газете печатался.

– Чем наше местечко хуже остальных? – говорили местные жители и отряжали в писательский цех иногда просто грамотного еврея. Потому что местечковая гордость не позволяла им поступать иначе.

Чашникам повезло. У этого местечка были настоящие писатели. Не те, которых вспоминают из-за местечковой гордости, а те, что действительно воспели родной край, увековечили его в книгах.

Здесь родился и жил в детские годы известный еврейский драматург, фольклорист, общественный деятель
С. А. Ан-ский. Впрочем, сто пятьдесят лет назад в Чашниках вам бы не ответили на вопрос, кто такой Ан-ский. Потому что здесь знали семью Рапопорт. С уважением относились к главе семейства Арону Рапопорту. Был торговым человеком и часто по делам службы разъезжал по России, бывал в Москве. В Чашниках его уважали, он был знающим человеком, а не простым болтуном, и каждый раз из поездок привозил новые книги. В местечке любили его жену Хану. У нее был хороший характер. Настоящая еврейская мама, все время хлопочущая вокруг своих детей. Не случайно писатель, выбирая псевдоним, остановился на Ан-ском, в честь мамы Ханы-Анны.

В детстве его звали Шлойме-Занвил. В семье эти мужские имена встречались часто. Так назовут его племянника – художника Юдовина. Хотя сегодня он известен под именем Соломон.

Присутствуют ли Чашники в творчестве Ан-ского? Думаю, что любовь к фольклору и богатейшая коллекция еврейских сказок, пословиц, поговорок и даже проклятий, собранная С. А. Ан-ским, во многом обязана этому местечку.

В Чашниках родился писатель Гирш Кон. Сегодня это имя ничего не говорит даже местным краеведам. Гирш Кон еще в начале XX века эмигрировал в США. Там вышел его роман “Цвишенберг”, где есть целые главы, посвященные местечку Чашники. Гирш Кон умер в США в 1926 году. И память о нем, его творчестве быльем поросла.

Но, безусловно, певцом Чашников стал Гирш Релес. Его книга “Там, где река Ульянка” – это гимн самому красивому, по мнению писателя, месту на Земле.

К сожалению, сегодня в Чашниках и о Гирше Релесе знают немногие: люди старшего поколения, те, с кем он лично встречался, когда приезжал на родину, и те, кто специально занимается литературой и историей. О писателях сейчас вообще мало знают. Непопулярная стала профессия. Да и кроме того, Гирш Релес ведь писал о других Чашниках, тех, которых уже нет. И все же, убежден, было бы справедливым назвать в Чашниках улицу или площадь в честь писателя, провести уроки памяти в школах.

Когда я приходил к Григорию Львовичу (так я обращался к Релесу) в гости, он обязательно рассказывал мне о Чашниках. Многие его рассказы вошли в мою книгу о писателе “Остров Релеса”.

Особенно мне нравились его майсы о Мотле – чашникской местечковой знаменитости.

“Жил в местечке человек по имени Мотл. Знаете, как он встретил Советскую власть?

В доме под печкой жили куры. Он открыл дверцы и с криком:

– Кыш отсюда, свобода! – выгнал кур на улицу”.

“Местечковым судьей избрали Мотла. Избрали, потому что он был бедняком и ненавидел всех, кто был богаче его. А здесь как раз произошло одно событие. Украли коня. Конокрада поймали, привели к Мотлу и сказали:

– Суди.

Я бы не сказал, что Мотл  был очень образованным человеком, но, как каждый еврей, он когда-то ходил в хедер, когда-то слышал, что при старом режиме был свод законов, по которому судили. Мотл пошел к бывшему мировому судье и спросил у него:

– Сколько бы дали по вашим законам этому конокраду?

– Четыре года, – ответил мировой судья.

«Но это при старом режиме, – решил Мотл, – а теперь все должно быть по-новому. Этот конокрад при царизме сидел? Сидел, – ответил Мотл сам себе. – Значит, был пострадавший от царя. Со срока снимем два года. В Гражданскую воевал? Воевал. Значит еще минус два года. Бедняк? Бедняк. Еще два года долой. Итого: минус шесть лет, – подытожил Мотл. – А наказание всего четыре года. Как здесь быть?»

И он принял революционное решение. У конокрада есть в запасе еще два года.

Назавтра у Мотла украли сбрую. Сделал это тот самый конокрад”.

“Идет Мотл по базару. Навстречу ему знакомый крестьянин:

– Мотл, скажи, раз теперь свобода, все равны?

– Все, – ответил Мотл. – Теперь я и ты, как один человек.

– Значит, мы теперь с тобой товарищи? – спросил крестьянин.

– Конечно, товарищи, – подтвердил Мотл.

– Ну, если ты теперь судья, значит, ты власть?

– Конечно, власть.

– Тогда скажи мне, – спросил крестьянин, – как тебя теперь называть: господин жид или товарищ жид?”

От Григория Львовича я услышал потрясшую меня историю о чашникском священнике Овсянникове.

Это было в начале двадцатых годов, во время польской оккупации. В местечке готовился еврейский погром. Всегда были люди, которые с завистью поглядывали на богатые еврейские дома и ждали часа, когда можно будет посчитаться с их хозяевами. Мимо бедных еврейских домов, которых было побольше, чем богатых, эти люди проходили молча. Но с их хозяевами тоже готовы были расправиться. Логики в этом никакой не было, но какая логика нужна громилам, если они уверены, что евреи во всем виноваты.

Польские оккупационные власти знали о готовящемся погроме и никак не реагировали на это. Зачем портить отношение с местным населением? Из-за евреев? Так они и в Польше во всем виноваты…

И только православный священник Овсянников решил остановить погром. Он организовал демонстрацию, крестным ходом это трудно было назвать. Тесными рядами шли православные и евреи. Одни держали иконы и хоругви, другие – свитки Торы. Впереди процессии шествовали православный священник Овсянников, облаченный в ризу, и раввин Зусман в талесе.

Шествие двигалось по главным улицам местечка. Погромщики не осмелились подойти к процессии.

В середине тридцатых годов, когда коммунисты объявили войну религиям, Овсянникова вызвали к властям. Он догадывался, что вряд ли вернется домой. Надел белую рясу, крест и стал прощаться с домашними.

– Зачем ты так оделся? – спросила его жена. – Не зли власть, может, все обойдется.

– Я не к ним иду. Я к Богу иду, – ответил Овсянников.

Дома его больше никто не видел.

Чашники и в моей биографии занимают особое место. После университета я получил распределение на работу в чашникскую районную газету. Это было в середине семидесятых годов. Тогда она называлась “Чырвоны прамень”. На распределении шел в самом начале списка, но, наверное, был не очень расторопным, и из центральных газет на меня заявку не прислали. Глянув на перечень предлагаемых мест, я остановился на Чашниках. Там работал ответственным секретарем друг моего отца Владимир Михайлович Гильман. Наверное, это обстоятельство сыграло решающую роль во время распределения.

Когда у меня спросили: “Где бы вы хотели работать?”, я ответил: “В Чашниках”.

На меня посмотрели с удивлением, очевидно пытаясь понять, какую хитроумную комбинацию  придумал и почему решил поехать в захолустные Чашники.

 Сегодня я с благодарностью вспоминаю свой выбор. Хоть и не долго проработал там, но впечатления остались на всю жизнь.

В редакции меня определили в одну комнату с Гильманом. Наверное, редактор решил, что двум евреям лучше находиться вместе. Гильман много курил, почти не вынимал папиросы изо рта и, когда говорил, вместе со словами изо рта вылетали кольца дыма. Мне становилось жаль этого больного, тогда мне казалось, пожилого человека, когда он, глядя в редакционное окно на лужи, стоявшие между грядками, на перекосившуюся деревянную уборную, вспоминал свое одесское детство, солнце и море.

В первые дни работы я встретился в Чашниках с одним человеком, который заблудился во времени и прямо из еврейского местечка начала века оказался в городе семидесятых годов.

Его звали Абе Аптекарь. Каждый день он сидел на лавочке в скверике рядом с гостиницей, в галошах на босу ногу.

– Аптекарь, между прочим, моя фамилия, – сказал он при первой встрече. – Хотите, я вам расскажу про пожарную команду.

– Расскажите, – опрометчиво согласился я.

Абе до позднего вечера рассказывал мне о чашникских пожарниках двадцатых годов. Я несколько раз порывался уйти, но Аптекарь держал меня за руку. – Я вам не все еще рассказал. Самое интересное впереди.

И он продолжал рассказывать, по несколько раз повторяя одно и тоже.

Абе каждый день ждал меня на лавочке около гостиницы. Сидел и дремал. Я пытался незаметно прошмыгнуть мимо, надеясь, что он не заметит и я смогу после работы отдохнуть или заняться каким-то делом. Но стоило мне приблизиться на несколько шагов, как Абе открывал глаза, с юношеской прытью подпрыгивал на скамейке и говорил:

– Я вчера вспомнил…

– Мне некогда, – однажды сказал я.

– Э-э-э, – протяжно произнес Абе. – Куда вы торопитесь? У вас еще вся жизнь впереди.

Наши встречи продолжались до тех пор, пока дочка не забрала старика в Черновцы.

В те годы в Чашниках еще жило, согласно переписи населения, 37 евреев. На самом деле тех, кого окружающие считали евреями (половинок, четвертинок – в местечках знают все и про всех), было гораздо больше. Со многими я был знаком. Мы встречались, бывало, сиживали за одним столом. Но еврейская тема в разговорах возникала редко. Время было такое. Еврейское приравнивалось к сионистскому, а значит, враждебному. Даже когда я просил показать мне старое еврейское кладбище, памятник расстрелянным фашистами евреям, на меня смотрели с недоумением. И только Хаим Исаакович Рутман, работавший директором молокозавода в соседнем Новолукомле, не только с пониманием, но и энтузиазмом отозвался на мою просьбу.

В Чашниках я проработал недолго. Но с тех пор это название стало, как пароль, для встреч с людьми, которым есть что вспомнить.

…В 1936 году Иосифа Самуиловича Минца назначили старшим механиком Чашникской МТС. В местечко тогда не пускали без пропусков. Приграничная зона. Лепельский округ. Поэтому назначение Минца, а было ему чуть больше двадцати лет, утверждал заместитель министра из Москвы.

На все местечко в те годы было два кирпичных дома в несколько этажей. В трех километрах от Чашников находилась железнодорожная станция. К ней вела дорога, мощенная булыжником, и извозчики подвозили на своих “каретах” людей к поездам.

Секретарем райкома партии был Марголин. Лиозненский жестянщик. Умница, самоучка. Говорил с еврейским акцентом, оратором был великолепным. Назавтра после смерти Максима Горького, которого, как тогда говорили, “умертвила троцкистско-бухаринская банда”, он выступал в Народном доме. Говорил безо всяких бумажек два с половиной часа. Рассказывал о творчестве великого пролетарского писателя.

В 1937 году в Чашниках, как и повсюду, шли повальные аресты. Арестовали заведующих райфо, райзо…

Минца вызвали в милицию. Когда собирались арестовывать, в милицию не вызывали. Иосиф Самуилович об этом знал. И шел в милицию спокойно.

– Товарищ Минц, вечером подъедете сюда на МТСовской полуторке, – приказали ему.

– Хорошо, я пришлю шофера, – ответил Минц.

– Вы приедете сами, – повторили ему.

– Но у меня нет прав.

– Вы приедете сюда.

Минц понял, что больше слов не будет, и согласно кивнул головой.

В девять вечера он заехал на полуторке во двор милиции. Часа полтора сидел в кабине, не выходя. Слышал, что в кузов забирались люди. Когда выглянул, увидел, что кузов полон, люди сидят на корточках.

В кузов забрались четыре охранника, пятый сел в кабину.

– Поехали в Лепель к тюрьме…

В Лепеле выгрузили всех за десять минут. Никто обратно не вернулся.

– Поехали на вокзал, к ресторану, – приказал охранник.

Он купил бутылку водки, закуски и сказал Минцу:

– Пей.

– Я за рулем.

– Пей, сколько сможешь.

Поздно ночью вернулись в Чашники. Минц сказал:

– Поеду в бригады. Посмотрю, как уборка идет.

Был август.

– Завтра к девяти вечера быть здесь, – приказал охранник.

Три дня Минц возил арестованных в Лепель.

...В середине девяностых годов для Фонда Спилберга я записывал интервью с людьми, пережившими войну. Среди них был и Аркадий Исаакович Пуховицкий.

Мы сидели в мягких креслах за журнальным столиком. Кинооператор, отснявший уже несколько кассет, пытался незаметно показать мне на часы: мол, записали предостаточно – пора заканчивать. Я делал вид, что не замечаю его жестов, и продолжал беседу.

– До войны в Чашниках жило много Пуховицких, человек шестьдесят-семьдесят. Все между собой находились в каком-то родстве. Я был подростком и не очень разбирался в этом.

В начале тридцатых в Чашниках, да и других местечках Белоруссии, было голодное время. Отец, Исаак Пуховицкий, нанялся на работу в рижский морской порт. Грузил пароходы. Он любил красиво одеваться, был “первый парень в местечке” и домой вернулся в шляпе, с тростью. Его тут же посадили в тюрьму, как чуждого элемента. Правда, продержали всего дня три-четыре и отпустили. Власти экспроприировали у людей золото, драгоценности.

Молодежь по вечерам уходила гулять на каналы. Через Чашники были проложены каналы, соединяющие бассейны Западной Двины и Березины. Прорыли их еще при Екатерине II. Были они судоходные, красивые.

Старики по вечерам сидели на скамеечках, разговаривали, щелкали семечки. И русские, и евреи, и белорусы, и поляки жили дружно. Соседи иногда ругались, но больших конфликтов не было.

Приближение войны чувствовали даже в таком небольшом местечке, как Чашники. Приезжали командиры Красной Армии из военного городка, по секрету рассказывали об этом.

Старики утверждали, что немцы, даже если и дойдут до Чашников, в местечко не войдут. Что им здесь делать? Будут наступать мимо Чашников. Такими стратегами они были...

Отец Аркадия Пуховицкого – Исаак, в первые дни войны занимался отгрузкой лошадей для Красной Армии. В конце июня немцы бомбили местечко. Сгорело три дома. Исаак отвез семью в деревню. Там тихо, можно переждать тревожное время. Когда авианалеты прекратились, он привез семью обратно в Чашники. Не жить же у чужих людей, когда свой дом стоит закрытый на замок?!

3 июля комиссар военкомата с военной фамилией Комиссаров сказал отцу: “Уходите на Витебск. Немцы взяли Лепель”. Быстро собрали несколько узелков и пошли на восток. Но вскоре дорогу перерезали немецкие танки. Вернулись обратно.

Сначала немцы были на железнодорожной станции, в нескольких километрах от местечка. В Чашники наезжали только велосипедисты в немецкой форме.

Девушки из деревень Смолянцы, Казановка, которые быстро сошлись с немцами, ходили по домам и показывали, что им нравится. И тут же забирали это. Исаак Пуховицкий пробовал не пустить к себе незваных гостей. Немец приставил ко лбу Исаака пистолет, и тот сказал: “Забирайте, что хотите”.

Вскоре в местечке появились приказы, расклеенные на домах.

“Евреям никуда из местечка не отлучаться. На одежде спереди и сзади нашить желтые лоскуты, в диаметре 10 см”.

Еврейским старостой был назначен Черейский. До войны он работал завхозом в больнице. Черейский получал разнарядку на работы.

Аркадий Пуховицкий рассказывал, что он чистил улицы, работал на нефтебазе, резал шпалы, колол дрова.

Однажды на железнодорожной станции евреи стояли и ждали, когда скажут, какую работу делать. Подошел немец и стал избивать их плеткой-шлангом. А потом приказал впрягаться в двуколку и возить в бочках воду.

В сентябре евреев послали на заготовку торфа. Мужчины грузили вагонетки, а женщины переворачивали и сушили торф. Так продолжалось два месяца.

– Мы грузили торф с моим тезкой, – вспоминал Пуховицкий. – Подошла женщина – помощник бригадира, и сказала: “Когда немцы будут жидов бить, я этим Бомкам помогу”.

В Чашниках не было гетто в привычном понимании, то есть территории, огороженной колючей проволокой. Евреи жили по всему местечку в своих домах. Поначалу и голодным никто не был. В Чашниках до войны был спиртзавод, на нем оставалось много зерна, и в период безвластия люди запаслись им впрок. У более зажиточных евреев были коровы, лошади, но к концу лета немцы забрали всю живность. Оставались в домах вещи, утварь и к евреям приходили обменивать это на продукты. Потом русским людям запретили общаться с евреями и следить за этим поручили полицаям.

Комендантом Чашников был назначен Сорока. До войны он работал столяром на бумажной фабрике. Ездил на велосипеде, всегда был приветливым, здоровался с детьми. К службе у немцев относился, как к своей работе – добросовестно исполняя все приказы. Старостой назначили Галыню – его сын Иван служил в Красной Армии, воевал с немцами. Начальником полиции стал Понасенок, его заместителем Мишка Похомов, так его звали в местечке. Мишка был сыном учителя пения, которого посадили в 1937 году. Мишка был по натуре садистом. Его развлечением было приезжать на торфоразработки с пулеметом. Выстраивать людей в ряд. Устанавливать пулемет. И сообщать, чтобы готовились к расстрелу. Мишка встречался с учительницей с льнозавода. Однажды он сказал ей, что готовится акция против партизан. Партизаны узнали об этом и подкинули немцам записку, что Похомов сообщает об их планах. Немцы расстреляли Мишку как партизанского агента.

В полиции служили два брата Сахаринских. У старшего жена была еврейкой. Вообще, до войны в Чашниках было много смешанных браков. Сахаринский сам участвовал в расстреле своей жены. И новую свадьбу сыграл. С венчанием в церкви, и тройками с бубенцами.

– На работу, – продолжал свой рассказ Аркадий Пуховицкий, – мы ходили без охраны, и на торфоразработках нас никто не охранял. Там был барак, в котором мы жили. В субботу после обеда нас отпускали. Мы добирались до фабрики “Красная звезда” по узкоколейке, а там шли пешком.

В Чашниках узнали, что евреев близлежащих местечек Лепеля и Сенно уже расстреляли. Но никто не хотел верить этим слухам. И тогда решили отправить в разведку старосту синагоги. Собрали ему два пуда муки, вдруг кого-то отблагодарить придется… Староста синагоги дошел до деревни Залесье Лепельского района, местные жители подтвердили ему, что страшные слухи – правда. И он поспешил домой.

В Чашниках днем и ночью обсуждали, что делать дальше. Все понимали, что расстрел неизбежен. Уйти в лес всей семьей, с детьми, стариками – значит замерзнуть и погибнуть. В январе 1942 года стояли страшные морозы. В окрестных деревнях люди боялись прятать евреев. За это им и их семьям грозил расстрел. Уйти мужчинам одним… Значит оставить для расправы детей, родителей… Никто не пытался убежать из Чашников. Только была ли в этом покорность?

Евреи думали, что комендант Сорока, назначенный немцами, поможет им спастись. Собрали золото, меховые воротники, два отреза на пальто. К Сороке пошел Исаак Пуховицкий и еще один еврей. Сорока сказал им:

– Если переживете 13 февраля, будете жить. Приедут немцы – будут вас убивать.

С Сорокой партизаны расправятся позднее. Они установят на комендатуре красный флаг. Сорока полезет его снимать и взорвется. Подходы к флагу будут заминированы.

14 февраля 1942 года в Чашники приехали 25 немцев из Бешенковичей, сюда собрали полицаев со всей округи. Они окружили местечко. Расстрелы продолжались два дня. Черейскому приказали собрать евреев к бывшему костелу, в котором до войны размещался Дом культуры.

Он ходил по домам и говорил:

– Идите. Я вас последний раз зову.

В этот день Аркадий Пуховицкий был дома. У него образовался большой паховый нарыв. В больницу главврач Терешков не взял, приехал домой к Аркадию и сделал несложную операцию.

Пуховицкие решили спрятаться на чердаке своего дома. Вдруг видят: к ним на чердак лезет Самуил-водовоз, чтобы тоже спрятаться. Его обнаружили полицаи и полезли следом.

Мама сказала Аркадию:

– Залезай под стреху. Я тебя вытолкну во двор. Ты должен спастись.

Аркадий последний раз глянул на маму, на сестру и полез под стреху. Его вытолкнули наружу. Он скатился в снег и отполз в сторону сарая.

…Три колонны евреев повели ко рву в четырех километрах от Чашников, в Красную Слободу. Они шли через мост, соединявший берега замерзшей Ульянки. Убежать из-под расстрела удалось немногим. Наиболее молодым, сильным, ловким.

…Закончили расстрел, когда стало темнеть. Февральские дни короткие.

Аркадий Пуховицкий к рассвету добрался до бумажной фабрики. Пошел в деревню Вишковичи к Андрею – старому знакомому. Тот пустил переночевать, накормил, сделал перевязку. Но назавтра сказал, что Аркадию надо уходить, прятать у себя не может. Аркадий отправился к председателю рыбной артели Михею Попкову. У того уже скрывалась тетя Аркадия – Доба.

– Двоих спрятать не смогу. Иди в Сенненский район. Там в лесах есть партизаны, – сказал Михей.

Шесть дней Аркадий ходил по зимнему лесу, пока не вышел на партизан. Попал в отряд к старшему лейтенанту Митрофаненко. Встретили дружелюбно, накормили.

...В Чашниках расстреляно около двух тысяч евреев. Хотя на памятнике есть слова “расстреляно свыше 1600 граждан Белоруссии”…

Чуть в стороне немцы расстреляли директора бумажной фабрики Алексеева и заведующего райфо Барстока. А потом бросили в тот же ров, где лежали расстрелянные евреи. Родственники в нескольких метрах от “еврейского” памятника поставили им крест.

26 июня 1944 года, когда войска Советской Армии освободили Чашники, в местечке оставались два еврея, которых прятали белорусы.

С начала семидесятых, когда на месте расстрела родственники убитых поставили памятник, каждую последнюю субботу мая сюда приезжали люди. Из Ленинграда, Москвы, Витебска, Минска, других городов. Братья, сестры, племянники, жены, мужья тех, кто остался лежать в этой земле. Первое время приезжало много людей. Заказывали автобусы. Потом, с каждым годом, приезжало все меньше и меньше… Кто-то уходил в мир иной, кто-то уезжал далеко, откуда на один день в Чашники не прилетишь. Последние годы никто не собирается у памятника в последнюю субботу мая.

...В Чашниках в двадцатые и даже в тридцатые годы было много клезмерских коллективов. Играли на свадьбах, играли около деревянной синагоги на Симхат-Тору, когда все выходили со свитками Торы танцевать.

В те годы самым известным клезмерским коллективом в местечке руководил сын парикмахера Иоффе. Правда, при советской власти ему все больше приходилось играть на торжественных собраниях туши после того, как с трибуны провозглашали революционные лозунги. Естественно, в клезмерском коллективе прибавились новые музыканты и новые инструменты. И теперь это называлось капеллой.

Без Иоффе музыканты были как без рук. Еврейские мелодии они могли исполнить и без него. Но вот туш или “Интернационал” сыграть без Иоффе они не решались. Где вступить, где приглушить звук – знал только он. Для этого ведь не надо было быть музыкантом, для этого надо было быть своим человеком в райкоме партии. Сын парикмахера Иоффе был своим человеком в райкоме партии.

Во время войны Иоффе был призван в армию. Играл в военном оркестре “Вставай, страна огромная” и “Мы – красные кавалеристы”.

По ночам люди видят сны. Своих родных, места, где прошло детство. Иоффе по ночам слышал мелодии, которые они играли на еврейских свадьбах в Чашниках.

Он думал, закончится война, вернется домой и снова будет играть.

Когда он вернулся, узнал, что всех евреев Чашников расстреляли и играть клезмерские мелодии было некому.

Он руководил духовым оркестром: играл на похоронах и во время торжественных заседаний.

В Чашниках в квартире Нины Александровны Барбиковой собрались семь человек, почти весь наличный состав еврейского населения. На серванте под стеклом я увидел маленькую иконку, напечатанную на бумаге. Потом такие же иконки я видел в других городах у подопечных еврейской благотворительной организации. И поинтересовался: откуда они появились? Оказывается, незадолго до нас этим же маршрутом проезжали миссионеры одной из христианских (протестантских) организаций, обосновавшиеся в Минске. Они тоже привозят гуманитарную помощь, но при этом раздают христианскую литературу, пытаясь обратить людей, как они считают, в истинную веру.

Я за контакты с организациями других конфессий. За совместные проекты. Лет семь назад мы были в Германии по приглашению протестантской церкви земли Нижняя Саксония. В один из вечеров немцы устроили прием. Рядом с нами за столом сидели наши земляки – представители православной церкви. Немцы – я думаю, они знали ответ на вопрос, который задавали, спросили, часто ли мы видимся в Витебске. Оказалось, что мы ни разу не встречались и не знаем друг друга. Получилось как-то странно: надо было ехать за тысячу километров в Германию, чтобы познакомиться с нашими земляками.

Я за то, чтобы каждый, кто в состоянии это делать, оказывал гуманитарную помощь. Я против того, чтобы конфетки были завернуты в этикетки с лозунгами и призывами. Или бесплатный сыр бывает только в мышеловке?

Разговор с чашникскими евреями касался волнующих их тем: почему отказывают в благотворительной помощи тем, у кого пенсия превышает определенную сумму, на что можно надеяться в следующем году?

У меня спросили, над чем мы сейчас работаем. Я ответил, что готовим к выпуску книгу историка Инны Герасимовой “Встали мы плечом к плечу” о евреях-партизанах, действовавших на территории Белоруссии. Сказал, что вступительная статья – в ней приводятся не только факты мужественной борьбы партизан с немецко-фашистскими захватчиками, но идет речь об антисемитизме, которого хватало в партизанском движении, о замалчивании в послевоенные годы участия евреев в борьбе с фашизмом – с трудом проходит через чиновничью цензуру, и некоторые абзацы приходится убирать из книги. Жертвовать малым, чтобы сохранить большое. И неожиданно для меня начался оживленный разговор. Я думал, что в еврейской среде наверняка знают о том, как воевали их сородичи. И то, что Героев Советского Союза среди евреев немало. А тех, кто был достоин этого звания и не награжден им, гораздо больше. И то, что анекдоты про Ташкент, где якобы воевали евреи, – это послевоенная выдумка сталинских идеологов из разных ведомств, составная часть кампании государственного антисемитизма второй половины сороковых – начала пятидесятых годов. Я ошибался. Люди, живущие в глубинке, вдали от еврейских культурных центров, библиотек, не получающие еврейских газет и журналов, по-прежнему не знают, что им ответить, когда их сородичей обвиняют в трусости и покорности.

В конце беседы я сказал, что хочу сфотографировать памятник чашникским евреям, расстрелянным фашистами в феврале 1942 года. Надеюсь издать фотоальбом, посвященный этой теме.

…Мы поехали в Красную Слободу вместе с братьями Львом и Генрихом Плют. Их маму в годы войны спасал ее муж, а их отец – белорус Гавриил Плют. А Льва и Генриха крестили, чтобы уберечь от фашистов.

Недавно в школе, где учится внук Льва Гавриловича, писали сочинение о семьях, в которых выросли дети, о дедушках и бабушках. Тема очень нужная и важная. Может, хоть так школьники полюбопытствуют и расспросят дедушек и бабушек, как они жили и чем занимались. А то ведь уйдут люди в мир иной, а внуки будут знать о них лишь имя и, в лучшем случае, отчество. Внук Льва Гавриловича написал в сочинении, как его прабабушку еврейку спасали в годы войны. Не постеснялся сказать во всеуслышание, что имеет прямое отношение к евреям. Легко это сделать, когда ты в еврейской компании. А когда в ближайшем окружении нет ни одного еврея. И твое признание может обернуться оскорблениями, отчуждением… Надо иметь мужество для этого. Наверное, мальчик пошел в прадеда, который в годы войны спасал свою жену еврейку.

Пройдет еще десяток лет. Не останется больше в Чашниках подопечных еврейского благотворительного центра. (Годы обмануть очень трудно.) А еврейской молодежи здесь уже нет давно. Врастут в землю мацейвы на старом еврейском кладбище, те, что еще не растащили на фундаменты для домов или для других хозяйственных нужд. И только памятник евреям, погибшим в годы войны (не знаю, сколько он простоит, но, если никто «не поможет», наверняка пятьдесят–семьдесят лет), будет напоминать людям о том, что когда-то здесь жили евреи. А дети, из будущих поколений, будут интересоваться: “Кто эти люди и откуда они здесь взялись?”

Богушевск

Осенью темнеет рано. В городской поселок мы приехали часов в пять, но за окнами машины было уже темно.

В Доме культуры, который сохранил следы былого районного значения, собрался “Теплый дом”. Это связано с тем, что руководитель программы Александра Васильевна Кузнецова работает в Доме культуры режиссером драматической студии. Недавно я прочитал в одной республиканской газете, что посетители “Теплого дома” в Богушевске могут изучать иврит, традиции, историю. Теоретически, конечно, могут. Никто не станет запрещать. Но, наверное, корреспондент газеты не написал бы этих строк, если бы знал, что евреев в Богушевске осталось раз, два и обчелся. Причем, не в переносном смысле этих слов, а в самом прямом. И люди они уже давно перешагнувшие пенсионный возраст. Иногда собираются вместе, чтобы рассказать, откуда получили письма, как живут уехавшие за тридевять земель их общие знакомые да вспомнить молодые годы и поведать друг дружке, как все было когда-то.

Вместе с несколькими евреями (на учете в благотворительной организации их пятеро) собираются в “Теплый дом” и отставные представители местной интеллигенции: библиотекарь, фотограф. Вероятно, в Богушевске считают, что евреи и представители “интеллигентных” профессий в чем-то сродни. Может, есть для этого основания, а может, все держится на людской молве и приукрашенных воспоминаниях. Выглядит это довольно забавно. И не учитывается, что было немало евреев, работавших на земле, следивших за фруктовыми садами, мясников, молочников, портных, сапожников, бондарей, кузнецов.

Когда-то Богушевск был районным центром. Не Бог весть какая культурная столица, особенно по послевоенным временам, но все же работал райком, райисполком, выходила районная газета, приезжали молодые специалисты. Казалось, что городской поселок будет развиваться, станет городом. Кстати, в то время в Богушевске жило немало евреев. По переписи 1970 года – 78 человек, а на пятнадцать лет раньше их количество было вдвое-втрое больше. Точных цифр у меня нет, я могу основываться только на воспоминаниях старожилов.

О Богушевске много слышал от своих давних знакомых Бориса Носовского и Семена Позойского. Здесь прошли их детство и юность. Отец Бориса Исааковича Носовского после войны был главврачом местной больницы. О нем до сих пор с теплотой вспоминают старожилы этих мест. И во время нашей встречи о нем говорили: “Душевный был врач”.

В начале пятидесятых, во время сталинской антисемитской кампании, когда во всех газетах трубили о “деле врачей”, которые якобы по заданию иностранных разведок и организации “Джойнт” (кстати, еврейские благотворительные центры развозят гуманитарную помощь благодаря этой организации) собирались отравить руководителей партии и правительства, да и вообще честных советских граждан, кто-то в Богушевске распустил слух, что Исаака Носовского уже арестовали. Догадываюсь, из каких кабинетов могли исходить подобные слухи, готовя общественное мнение. Естественно, дошли разговоры и до Исаака Носовского. И чтобы опровергнуть их, каждый вечер он брал под руки жену, и они подолгу гуляли по городку, чтобы все видели – жив и здоров главврач больницы. Горькие и страшные были времена, но, как потом с иронией вспоминал Исаак Носовский, “нагулялся с женой на всю жизнь”.

Борис Носовский – театральный режиссер и композитор, сейчас живет в США. А до отъезда за океан работал во многих театрах Советского Союза. Когда выпадала возможность, непременно приезжал в Богушевск. Летом – любил рыбалку. Озера здесь изумительной красоты. Это я знаю не только со слов Бориса Исааковича. В последние годы Носовский, навещая Витебск, день или два “отдавал” Богушевску. Встречался со школьными друзьями, а вечером в Доме культуры давал концерт. Для Богушевска, не избалованного концертами заезжих артистов, – это целое событие. Земляк, композитор, да еще “американец”.

Из рассказов Семена Позойского, который сейчас живет в Германии, а до этого работал заместителем декана в Витебском педагогическом институте, я запомнил его слова о маме. По воскресеньям она собирала несколько десятков яиц, которые несли их куры, и отправлялась в Витебск на базар, где это можно было продать чуть подороже, чем в Богушевске. А на вырученные деньги покупала детям одежду, обувь, другие необходимые вещи. Автобусы часто не ходили, это были первые послевоенные годы, и до Витебска добирались на перекладных, а то и вовсе пешком. Путь не малый, но чего не сделаешь ради детей...

В послевоенные годы быт богушевских евреев, как впрочем и евреев других местечек, мало чем отличался от быта их соседей.

После того, как районы укрупнили и Богушевск перестал быть административным центром, все стало приходить в упадок. Несколько раз я приезжал сюда в те времена, и у меня было ощущение: городок, брошенный на произвол судьбы. Впрочем, мое настроение подтверждает и статистика. Сегодня население Богушевска 3, 5 тысячи человек, в конце шестидесятых годов – было более 5 тысяч. И, к сожалению, население продолжает сокращаться. Хотя внешне Богушевск, особенно летом, уже не выглядит брошенным, а наоборот – довольно привлекателен.

В “Теплом доме” мы разговаривали на разные темы. Меня интересовала история богушевских евреев.

Она не такая уж продолжительная, потому что самому городскому поселку чуть больше ста лет. Юбилей отметили в 2002 году.

Лев Полыковский, живущий в Витебске, и Александра Кузнецова – летописцы этой истории.

“Первые жители стали селиться на территории Богушевска благодаря часовне «Святого Маккавея». Ее полусгнившие остатки можно видеть и теперь слева от дороги Богушевск – Застенки. На день Святого Маккавея и в другие церковные праздники сюда приезжал священник и собиралось много крестьян из окрестных деревень.

Поэтому несколько предприимчивых людей решили тут поселиться, чтобы вести торговлю. Заборовский открыл корчму. Рядом с ней еврей Гозин поставил заезжий дом, нечто вроде гостиницы, и бакалейный магазин. Такой же магазин открыл латыш-пивовар Рэгут. Этих троих людей и можно считать основателями Богушевска. Дата их поселения 1879 год. Затем стали селиться и другие: Ланденок, Мойша Кулик, Кац, Абрам Кривошеев.

В 1901 году помещик Богушевский, постоянно живший в Санкт-Петербурге, бесплатно (или за символическую плату) выделил землю под железнодорожную станцию, но с тем условием, чтобы станция была названа в честь его жены. Так и стала она называться Богушевской, а населенный пункт – Богушевск”.

В вековой летописи много интересных и любопытных фактов.

Старейшее из сохранившихся на Богушевском еврейском кладбище захоронений – нееврейское. В 1904 году здесь был похоронен Стефан Александрович Новицкий. Вероятно, он был первым похоронен на этом месте, а затем землю под кладбище выкупила еврейская община. Во всяком случае, такое предположение делает краевед Аркадий Подлипский, написавший предисловие для “Путеводителя по еврейскому кладбищу в г. п. Богушевске”.

В конце двадцатых годов ОЗЕТ (Общество землеустройства еврейских трудящихся) организовало под Богушевском на месте бывшего имения помещика Дмитрия Васильевича Богушевского еврейскую коммуну. Туда съехались семьи из деревень и местечек севера Белоруссии. Я беседовал с одним из тех, кто еще ребенком был в этой коммуне, – Рувимом Захаровичем Кожевниковым. Он вместе с отцом, мамой и братьями приехал в Богушевск из Городка. Преодолев первые трудности и неразбериху, дела в коммуне стали налаживаться. Но буквально через год пришло распоряжение, на месте коммуны организовать еврейский колхоз. И если раньше все решали коммунары на общем собрании, то теперь последовали жесткие указания. Государство забирало выращенный урожай. Это стало оборачиваться голодом. Многие, в том числе и Кожевниковы, собрали свои пожитки, погрузили на телеги и разъехались по домам.

Перед войной в Богушевске жило немало еврейских семей. Во всяком случае, язык идиш звучал на улицах так же часто, как белорусский, русский, а может быть, даже и чаще. В местечке, которым Богушевск стал с 1924 года, работала еврейская школа.

Промышленность состояла из трех артелей: мебельной, обувной и пищевой.

Секретарем комсомольской организация артели “Гнутая мебель” был Хазанов – дядя известного артиста Геннадия Хазанова. Вряд ли именитый племянник знает о названии артели – “Гнутая мебель”. Думаю, иначе мы бы непременно услышали это название со сцены.

В пристанционном сквере построили клуб, где работали кружки художественной самодеятельности, струнный оркестр и драматический коллектив. Режиссер Борис Наумович Сорочкин – дедушка Александры Кузнецовой. Затем режиссером была его дочь – Раиса. Так что любовь к театру в этой семье на генном уровне. Одним из спектаклей, поставленных драматической студией, был “Дер Гет” – “Развод”, по произведениям Шолом-Алейхема.

Когда началась Великая Отечественная война, через Богушевск пошли нескончаемые потоки беженцев. Все рассчитывали, что здесь, на крупной железнодорожной станции, им удастся сесть в состав, идущий на восток. И действительно многие на этой станции сели в товарняки, на открытые платформы и уехали на восток. Беженцы, особенно из западных областей, знавшие, что творится на территории оккупированной Польши, рассказывали о зверствах фашистов.

Информация, которую скрывало Советское государство и которую получили от беженцев богушевские евреи, близость и доступность железнодорожной станции помогли многим местечковым евреям уехать.

Когда фашисты заняли Богушевск, здесь оставалось около ста евреев. Все они стали жертвами фашистского геноцида. По рассказам очевидцев, спастись удалось всего нескольким человекам.

В Акте Чрезвычайной комиссии по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков от 26 июня 1944 года записано: “Немецкими извергами 5 сентября 1941 года были зверски расстреляны более 70 евреев и русских. Среди расстрелянных 10 грудных детей”.

Вероятно, именно из-за грудных детей эти семьи не смогли уйти на восток, не рискнули с младенцами отправиться в дальнюю дорогу.

О страшных событиях сентября 1941 года в районной газете “Ленинская искра” (18 февраля 1967 г.) писал их очевидец Л. Козлов. Богушевским подпольщикам стало известно, что в ночь со 2 на 3 сентября партизаны планируют напасть на фашистский гарнизон. Чтобы к захватчикам не подоспела помощь, они решили заминировать дорогу от деревни Худалеи до Богушевска. Две автомашины с фашистами, спешившими на подмогу, взлетели на воздух. В Богушевск было прислано крупное немецкое воинское подразделение – для наведения порядка. Первой же акцией стал массовый расстрел евреев. Может быть, евреев, в том числе и грудных детей, фашисты считали организаторами сопротивления.

18 августа 2007 года в центре городского поселка был открыт памятник жертвам фашистских злодеяний. На табличках, уточненные цифры. 5 сентября 1941 года стало последним днем для 115 человек. 87 из них были евреями, 28 – православными.

В этот же день фашисты повесили Гиту Глезину. Она была красивой девушкой. И кто-то из фашистов хотел сделать ее любовницей. Гита не пошла на это даже ради сохранения собственной жизни. Ей было 25 лет.

По всей видимости, было несколько массовых расстрелов евреев Богушевска. Геннадий Винница в книге “Слово памяти” приводит воспоминания Ивана Анисимовича Быкова: “47 евреев и 2 русских семьи в августе 1941 года расстреляли в яме у молокозавода. Белорусов согнали со всего местечка и заставили смотреть. Немцы расстреливали из двух пулеметов и тех, кто оставался жить, добивали. Одному мальчику удалось бежать, остальные погибли”.

Еще один скромный памяник жертвам Холокоста находится на еврейском кладбище. Установил его памятник бывший житель Богушевска, участник Великой Отечественной войны, живший после Победы в Новогрудке, Павел Михайлович Бляхман, жену которого в тот страшный сентябрьский день расстреляли фашисты.

Александра Кузнецова и Лев Полыковский на компьютере распечатали специальный выпуск “Богушевского сборника”, посвященного памяти расстрелянных евреев. Спустя шестьдесят пять лет после тех событий люди вспоминают кровавую жатву войны. “Бабушку Марии Юрьевны Ханиной Эйдлину Сару Абрамовну, Школьника и Мовшевича Абрама Михайловича фашисты расстреляли позже первого расстрела. Не понимая, за что расстреливают, Школьник стал на колени, а Мовшевич становиться на колени не стал. Сара Эйдлина спряталась в капусте, но полицай Лопай ее нашел. Там же была расстреляна Хитрик и двое ее сыновей. Ее пятнадцатилетний сын убежал и спрятался дома, но фашисты его нашли и застрелили. Они не эвакуировались потому, что двое их детей были в лагере. Расстреляли фашисты еврея Янкеля (возчика и пьяницу), учительницу Пучкову из Каролино, ее грудного ребенка и сестру – молоденькую девушку из Ленинграда.

Там были расстреляны не только евреи, но и белорусы. Среди них комсомолец Матецкий и Хина (сестра бургомистра Пучкуренко). Хина после расстрела набрала еврейских вещей, и ей фашисты дали записку на немецком языке, где было написано «расстрелять», но она не знала немецкого языка. И когда она пошла с запиской к коменданту, то ее тоже поставили под расстрел.

Молодая подпольщица Хвощ Татьяна шла по лесу с еврейкой и двумя еврейскими детьми. Их увидели несколько жителей Добрино. И один из них – Глушанов, предложил им поймать евреев и сдать фашистам. Якобы за это им дадут табак. Хвощ убежала, а еврейку с детьми поймали и сдали фашистам”.

25 июня 1944 года, когда войска 3-го Белорусского фронта освободили Богушевск, в местечке не оставалось ни одного еврея.

…Естественно, что во время разговора за круглым столом в “Теплом доме”, за чаем и бутербродами, мы вспоминали земляков, которые стали заметными людьми в разных областях деятельности. О ком-то из них в Богушевске знают и помнят, например, о Петре Андреевиче Абрасимове – видном советском дипломате и государственном деятеле.

– К еврейской общине он отношения не имел, – сказали мне.

– И все-таки был с ней связан, – уточнил я. – В 1937 году стал первым директором картинной галереи Юделя Пэна, которая открылась в Витебске вскоре после смерти художника. Во Франции встречался с Шагалом, и страницы, посвященные этому, есть в книге, написанной П. Абрасимовым.

Вспомнили генерал-майора танковых войск Бориса Давидовича Супряна. Борис родился в 1904 году в семье ремесленника. В 22 года пошел на службу в Красную Армию и связал с ней жизнь. Войну закончил командующим бронетанковыми войсками армии, а службу – начальником бронетанкового управления Воздушно-десантных войск Советской Армии. Умер в 1967 году и похоронен в Казани.

Полковник Лев Овсищер. Он храбро воевал. Под Сталинградом с помощью радиоустановки, смонтированной на самолете, передал ультиматум о сдаче окруженным войскам фельдмаршала Паулюса. Чтобы были слышны слова с неба, пришлось сбавлять обороты двигателя до самых малых, снижаться до высоты 300 метров. Лев Овсищер награжден многими орденами.

Лев Овсищер храбро жил. В начале семидесятых, когда инакомыслящим тюремные сроки раздавали быстро и сурово, возглавил еврейское движение в Белоруссии, требовал свободу выезда в Израиль. В 1998 году я встречался со Львом Петровичем Овсищером в Иерусалиме. Мы долго беседовали, он рассказывал мне о своей непростой жизни. Вспомнили о Богушевске. Овсищер улыбнулся, в глазах появилась теплота, и разговор пошел легче.

– После того, что с нами сделали в годы войны, после того, как были расстреляны мои родные, после того, как уничтожили евреев Богушевска, а для меня Богушевск – это детство, самое светлое, что хранит память, – я не мог больше видеть и терпеть, как власть лишает нас чувства собственного достоинства. Я ответил власти за всех моих родных.

Незадолго до выхода книги в свет из Иерусалима пришла печальная весть о кончине Льва Овсищера.

Наверное, в воздухе Богушевска витал дух свободомыслия.

Наум Аронович Ним родился в Богушевске после войны, в начале пятидесятых. Учился в Витебском пединституте. А потом сидел в лагерях. По официальной версии, “за распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский общественный строй”. А если перевести это в разговорную речь, то срок Наум Аронович получил за распространение книг А. И. Солженицына. В те годы это считалось страшной крамолой. Интересно, знает ли автор книги “Двести лет вместе” о судьбе богушевского еврея Наума Нима? Думаю, все-таки слышал. Потому что после выхода из лагеря в 1987 году Наум Ним написал несколько интересных литературных произведений, является главным редактором журнала “Неволя” и по-прежнему борется за права знакомых, а чаще незнакомых ему людей.

В этот день я не съездил на еврейское кладбище. Наступил вечер, и мои попутчики торопились домой. Но темы еврейского кладбища, мы, конечно же, коснулись. В одной из передач радиостанции “Свобода” за 2001 год я слышал, как Сергей Каледин сказал: “Я был в Богушевске. Пошел на еврейское кладбище. В самом Богушевске нет ни одного еврея. (В этом Каледин немного заблуждается – А. Ш.). Кладбище это сейчас еврейским назвать нельзя. Это образцово-показательная помойка, ничего хуже я не видел и представить себе не мог...”.

Собственно говоря, ничего нового в словах Сергея Каледина я не услышал. Такая же ситуация на еврейских кладбищах во многих местечках, где вовсе не осталось евреев или живут несколько пожилых людей и некому присматривать за кладбищем.

Но то ли слова, сказанные по радио, подействовали, то ли это просто совпало по времени, но в 2001 году выходцы из Богушевска, живущие ныне в Израиле, стали собирать деньги на благоустройство еврейского кладбища. Инициатором благородного дела стал Иосиф Шерман, а денежный вклад внесли Аркадий и Эдуард Афремовы, Яков Ефремов, Лев и Ася Овсищеры, Мила и Эдуард Шерманы, Гнесин, Асман. На деньги, собранные этими людьми, было построено ограждение из железобетонных плит, сделаны металлические ворота с еврейским орнаментом. Непосредственной работой по благоустройству занималась А. Кузнецова при поддержке горпоссовета (председателем был Г. Симонович).

Еврейское кладбище в Богушевске действующее. Оно чистое, убранное и вполне достойное, если это слово подходит для кладбища. После войны, если судить по “Путеводителю по еврейскому кладбищу г. п. Богушевска”, здесь похоронено свыше 150 человек. Составитель путеводителя все та же энергичная А. Кузнецова. Он издан Обществом попечения еврейских кладбищ Витебской области “Бетолам”, исполкомом Богушевского горпоселкового Совета и объединением комитетов в поддержку евреев бывшего Советского Союза. Маленькая брошюра, изданная мизерным тиражом, но крайне нужное и полезное издание. Недавно вышел ее второй тираж. Уходят в вечность поколения, так пусть хоть в книгах останется память о людях.

Убежден, необходимо такие книги издать во всех городах и местечках. Давно пора слова о памяти претворять во что-то реальное.

Пришло время прощаться с гостеприимными жителями Богушевска, и, как обычно, самые интересные разговоры наступают в момент, когда надеваешь пальто и шапку.

Рассказ первый

Анна Михайловна Ронина сказала, что должна мне рассказать что-то важное. Я достал диктофон, чтобы записать ее, но к нашему разговору стали прислушиваться люди, пришедшие на встречу. При них Анна Михайловна не хотела откровенничать.

– Я напишу вам обо всем, – сказала она.

Я заметил, что многим пожилым, а может, и не только пожилым людям, прожившим трудную жизнь, проще написать о ней, чем рассказать. Листу бумаги они доверяют больше, чем собеседнику. Человек, впервые за многие годы открывающий тайну, которую носил внутри себя, боится, что наткнется на стену невнимания? Что над ним, над его проблемами начнут ухмыляться? 

Анна Михайловна прислала письмо через два месяца после встречи. Наверное, все это время думала: писать или нет, решиться на этот поступок или унести тайну с собой.

Ей пришлось столько перенести, что проще забыть обо всем, чем поднимать из глубин памяти. Но забыть не удается. Таким людям необходима не только гуманитарная, но и психологическая помощь. В больших городах, где при благотворительных центрах работают психологи, это возможно.

Анна Михайловна родилась в 1930 году в местечке, расположенном недалеко от Богушевска и чем-то похожем на него, – в Яновичах. В середине тридцатых годов Михаля Яковлевича Ронина, ее отца, арестовало НКВД. Анна Михайловна не помнит его. Была слишком маленькой, когда его забрали, а обратно он уже не вернулся. Редко кто возвращался из тюрем и лагерей НКВД. По нормам того времени, вслед за отцом должны были арестовать мать. Что будет с тремя детьми, тремя девочками? Их мама, София Ронина, не выдержала этого ужаса и сошла с ума. Девочек забрали к себе тети Роза и Зелда. Это был мужественный поступок – забрать в семью детей “врагов народа”. Но были голодные годы, тети не могли прокормить девочек, и они оказались в витебском детском доме. Вскоре Циля умерла от брюшного тифа, а двух сестер Анну и Розу то разъединяли, то снова они оказывались в одном детском доме. Мама уходила из больницы, прибегала в детский дом и требовала у директора, чтобы он вернул ей детей. Директор, фамилия его была Левин, перевел младшую Аню подальше от мамы – в полоцкий детдом. Там и застала ее война. Дети были в пионерском лагере. Среди взрослых началась паника. Немцы стремительно приближались к Полоцку.

Анна Михайловна пишет, что директор детдома бросил 78 детей на произвол судьбы и со своими двумя детьми бежал на восток. Так это было или нет, сегодня никто ни подтвердит, ни опровергнет.

Анна Михайловна очень хочет найти кого-нибудь из воспитанников полоцкого детского дома, тех, кто сумел уцелеть.

Кто-то из воспитателей взял на себя смелость и решил эвакуировать ребят. Сначала они оказались в Городке, потом в Велиже. Директор тамошнего детдома, увидев, что большинство ребят евреи, и уже зная, как гитлеровцы поступают с ними, сжег детские метрики и сказал:

– На восток мы не пробьемся. Впереди немцы. Может быть, хорошие люди вас приютят?

Анна Михайловна слышала, что большинство воспитанников вернулось обратно в Полоцк.

Одиннадцатилетняя Аня шла куда глаза глядят. Она пыталась найти свою сестру и тетю. На ней была белая кофточка и детдомовская юбочка. Кругом стояли немецкие танки. Валялись обломки кирпича и битое стекло. Аня подходила к немцам и спрашивала, как ей идти на Витебск. Они показывали дорогу и удивлялись, что маленькая девочка делает одна. Аня понимала немецкий язык, потому что у нее дома говорили на идише. В этих языках много созвучных слов.

На витебской дороге Аня встретила цыгана. Он сказал ей, что в городе ее убьют. Девочке стало страшно, и она пошла с новым знакомым. Цыган оказался маньяком.

Это строка из письма: “Он надо мной издевался и говорил: «Если уйдешь, я отдам тебя немцам»”.

Вот так сошлись вместе два человека, одинаково гонимые из-за своей национальности. Беззащитная девочка и маньяк.

Они провели вместе три года.

Анна Михайловна в одном из писем написала: “Я не помню, где мы ходили. Мы нигде не жили подолгу. Переночуем и идем дальше. Немцы нас не трогали. Седой старик и девочка. Таких погорельцев много ходило по дорогам. Где-то в марте 44-го года я увидела советских солдат. Ко мне подошел молодой офицер и сказал, что я похожа на его жену. Мне было только четырнадцать лет. Наверное, я выглядела намного старше. Я боялась рассказать кому-нибудь про цыгана. Он все время находился рядом со мной, и я боялась, что он меня убьет. Да и, кроме того, мне было жалко его. Он спас мне жизнь, и я понимала это. Мы с ним два раза ходили воровать лошадей. Один раз нас чуть не убили за это, и мы прятались в болоте. Когда не удавалось поймать лошадь, он был очень злой и все время ругался матом.

Когда нас освободили, цыган повез меня в Ярославскую область. А куда мне было деться одной? В Ярославской области жила его сестра и сын. Однажды цыган поругался с сыном и со злости стал избивать меня. Бил сильно, я думала, что умру. А потом он меня отхаживал. Я лежала в лесу одна в шалаше, а он приносил еду: печеный картофель и яйца.

Я помню, как цыган лежал на земле и его колотило, а сын даже не обращал на него внимания. Когда цыгану стало совсем плохо, его отвезли в больницу, там он и умер. Его звали Егор Козлов.

Потом я вышла замуж. Я не могла рассказать мужу всю правду про свою жизнь. Он оставил меня. Говорил, что до него я гуляла с мужчинами.

С маленьким сыном я уехала в Узбекистан, работала четыре года на кирпичном заводе. Потом решила съездить на родину, увидеть все своими глазами, узнать, что стало с моими родными...

Правда была страшной. Но без нее нельзя было жить. Фашисты утопили в Двине мою маму, тетю и сестер.

С 1958 года я живу в Богушевске. Сейчас мы вдвоем с сыном…”.

Рассказ второй

Сорочкины – коренные жители Богушевска. Здесь живет шестое поколение представителей этой семьи. Александра Кузнецова тоже относится к ней. Девичья фамилия ее мамы – Сорочкина.

– Фотография моего деда и его семьи сейчас в Витебске в областном краеведческом музее. Там проходит выставка старой фотографии, – сказала мне Александра Васильевна. – Эта фотография – самая дорогая реликвия в нашем доме. А вы знаете, как у евреев появилась фамилия Сорочкин? – спросила Александра Васильевна.

– Наверное, кто-то из этой семьи носил имя Сара, – сказал я. – Детей этой женщины записали Соркины, Сорины или Сорочкины.

– У нас интересная история, – сказала Александра Васильевна. – Во второй половине XIX века один из наших предков служил в армии, был николаевским солдатом. А выслужив положенный срок, остался на какое-то время в Подмосковье. Солдаты-евреи, отслужившие двадцать пять лет, могли жить за пределами черты оседлости. Наш предок шил обмундирование, обшивал военных. Но фамилию ему записали не Портной, и не Шнейдер, а именно Сорочкин. Наверное, у него хорошо получались сорочки, и этим он был известен.

Рассказ третий

Богушевский фотограф Вадим Мельниченко рассказал о муже своей сестры Самуиле Яковлевиче Раскине. Они не имеют отношения к Богушевску, жили на берегу Черного моря. Но очень запоминающимся был этот рассказ.

Однажды в канун празднования очередной годовщины освобождения города-героя Керчи от немецко-фашистских захватчиков Самуил Яковлевич с женой зашел в театр имени Пушкина, чтобы узнать о порядке проведения праздника. Раскин был одет в обычный гражданский костюм, но выделялся своей колоритной фигурой и неуемной жизнерадостностью. У буфетной стойки расположился майор в общевойсковой форме, уже изрядно отметивший предстоящий праздник. Разговаривал он громко и, увидев, что к вошедшему  мужчине, явно не славянской наружности, спешат с рукопожатиями военные и штатские, сказал:

– Ну, вот, еще один тыловик пришел получать медаль за просиженные штаны!

Улыбка сползла с лица моего родственника. Глянув грозно на подвыпившего майора, он извинился перед товарищами, попросил жену подождать и ушел.

До дома было всего остановки две, и минут через тридцать в фойе при полном параде с аксельбантами и кортиком, с орденами и медалями от плеч до пояса, входит капитан первого ранга Самуил Яковлевич Раскин.

Звучит команда: “Смирно”. И морской офицер в звании капитана третьего ранга подходит с докладом:

– Товарищ капитан первого ранга. Матросы, старшины и офицеры дивизиона торпедных катеров прибыли для участия в празднике!

– Вольно, – сказал С. Я. Раскин, и начались объятия с бывшими подчиненными и сослуживцами, многие из которых продолжали служить в дивизионе торпедных катеров Черноморского флота, которым в годы войны командовал
С. Я. Раскин.

На армейского майора, стоявшего у буфетной стойки, было жалко смотреть.

Еще помню, как стоял на смотровой площадке плавучего дока С. Я. Раскин и с тоской и отеческой любовью провожал каждый торпедоносец, уходящий на ходовые испытания после ремонта, и командир уходящего корабля отдавал честь, приветствуя своего боевого командира.

…Мы уезжали в Витебск в хорошем настроении, которое всегда бывает после встреч с доброжелательными людьми. И по дороге вспоминали истории, которые рассказывал в “Теплом доме” Вадим Мельниченко. Вот еще одна история, рассказанная им.

“Все хорошо знали завхоза школы Ширмана. В отсутствие директора он делал ремонт и решил не нанимать маляров, а дать заработать родственникам. Вернулся директор из отпуска и, увидев мазню новоявленных маляров, устроил взбучку завхозу.

– Хотел покрасить “под дуб”, а получилось “под скандал”, – жаловался Ширман.

С тех пор слова “получилось под скандал” стали синонимом плохой работы.

 

1
HLPgroup.org © Мишпоха-А. 1995 - 2011 г. Историко-публицистический журнал   
1